Книга Последняя надежда Этэры, страница 73 – Алекс К. Уиллис

Роман нашел ее не случайно. Слабый, дрожащий отголосок ее тоски, как заноза, сидел в его собственном сознании, даже когда он пытался отгородиться от всех после своего провала. Он подошел и молча опустился на ящик рядом. Никаких вопросов. Никаких утешений.

Сначала они просто сидели в тишине, слушая, как где-то далеко капает вода.

— На Земле, наверное, уже ночь, – тихо сказала Алиса, не глядя на него.

— Угу, – так же тихо отозвался Роман. – Я в это время обычно в интернете сидел. Листал что-нибудь, чтобы заснуть. Бесконечная лента новостей, мемы… полная ерунда. Сейчас бы хоть одну статью про котиков глянуть.

Уголок губ Алисы дрогнул в подобии улыбки.

— А я… помню, в кафе был такой старый эспрессо-автомат. Вечно тек, гремел, и кофе из него был отвратительный. Жженная горькая жижа. – Она замолчала, и голос ее стал еще тише. – Я бы сейчас все отдала за чашку этой гадости.

Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было наполнено общими, простыми воспоминаниями, которые здесь, на Этере, казались бесценными сокровищами.

— Знаешь, в чем мой главный страх? – наконец проговорила Алиса, поворачивая к нему бледное лицо. – Не в том, что меня подстрелят. И даже не в том, что застряну между прыжками. А в том… что в сам момент прыжка я ничего не чувствую. Совсем. Ни земли под ногами, ни воздуха. Ни тяжести, ни простора. Полная пустота, как будто меня нет. И с каждым разом все страшнее туда возвращаться. Все труднее заставить себя прыгать.

Она посмотрела на него, и в ее глазах стоял тот самый, неприкрытый ужас небытия.

— А сегодня, когда ты был моим маяком, когда я видела все твоими глазами, я знала, куда мне вернуться. В этой пустоте появилась твердая точка. И я могла за нее зацепиться.

Роман слушал, и его собственная боль, его мигрень и страх перед чужими эмоциями отступили, уступив место ее откровению. Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были ледяными.

— А я… – его голос прозвучал сипло. – Я чувствую слишком много. Иногда кажется, что еще чуть-чуть – и я просто растворюсь в этой чужой боли. Перестану быть собой. Стану просто эхом всех страхов и отчаяния, что есть вокруг.

Он сжал ее руку, ища в ее физическом, реальном прикосновении спасения от эфемерного хаоса в своей голове.

— Но когда я с тобой, все становится четче. Я чувствую тебя. Не как эхо, а как якорь. Ты меня держишь здесь, в этой реальности. Не даешь разлететься на миллион частиц.

Они не целовались. Не было в этом порыве страсти или романтики. Было нечто большее. Две половинки одного целого, нашедшие друг в друге недостающее. Она давала ему точку опоры в океане чужих чувств. Он давал ей маяк в кромешной тьме небытия.

Они так и сидели, держась за руки, в сгущающихся сумерках ангара. В мире, где завтра могло и не наступить, в мире боли, страха и непомерной цены, этот простой жест – две руки, сцепленные воедино, – был их единственной и самой прочной опорой. И в этом жесте был покой, которого они оба так отчаянно искали.

Они все еще сидели в тишине, когда тяжелые, мерные шаги нарушили хрупкое спокойствие вечера. Марк шел к ним, его лицо в сумерках было похоже на высеченное из гранита. В руке он сжимал портативный терминал, экран которого отбрасывал синеватый отсвет на его суровые черты.