Книга Друг отца. Плата за свободу, страница 2 – Катя Кекс

Он хочет пройти мимо меня, наверное, на кухню, но я ловлю его за руку.

— Где мама?

Папа замирает. И молчит.

Целую вечность. Секунд десять, наверное. Но для меня это вечность.

— Папа. — мой голос становится твёрже. — Где мама?

Он поднимает глаза. И я вижу в них такое... такую боль, что мне хочется закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы не слышать то, что он скажет.

— В больнице она, дочка.

У меня сердце падает в пятки. Прямо физически чувствую, как оно проваливается куда-то в живот.

— В какой больнице? Что случилось?

— Давление... сердце...

— Папа, — я сжимаю его руку. — Не ври. Пожалуйста. Просто скажи правду. Я приехала и хочу знать. Что с мамой?

Он садится прямо здесь, в зале, на край дивана, заваленного каким-то тряпьём. Трёт лицо ладонями. Долго. Потом тихо говорит:

— Инсульт у неё. Три недели назад.

У меня подкашиваются ноги, опираюсь о стену.

— Что?

— Бизнес рухнул, Геля. Всё... Всё пошло прахом. Долги, кредиторы, на меня заявление написали. Она не выдержала. Стресс. Давление скакнуло, и... — он замолкает, трёт глаза кулаком, как маленький.

— А мне ты почему не сказал? — мой голос срывается на крик. — Почему я узнаю об этом, когда приезжаю сюрпризом?

— Чтобы ты не бросала учёбу! — он тоже повышает голос, но сразу сникает. — Думал, сам справлюсь. Думал, вытащу. Думал, ты приедешь, а всё уже будет хорошо...

— Хорошо?! — я оглядываю комнату. — Ты называешь это хорошо?

Он молчит. Смотрит в пол.

— Она жива? — спрашиваю тихо. Боюсь ответа.

— Жива. — выдыхает папа. — Но... левая сторона отказала. Не говорит почти. Врачи говорят, нужна реабилитация. В платной клинике. У нас в бесплатной только поддержка, а разрабатывать руку-ногу надо там. Иначе... не встанет.

— Сколько?

Он называет сумму. У меня подгибаются колени. Я сползаю по стенке на пол. Прямо на грязный пол, в своей куртке, с рюкзаком за плечами.

— Это ж... — шепчу я. — Это ж космос. Где взять?

— Я искал. — папа снова трёт лицо. — Всё перепродал. Всё, что можно. Долги остались. Если не верну — сяду. А маме надо сейчас.

— И что делать? — я смотрю на него и вдруг понимаю по его лицу: он что-то знает. Какой-то выход.

— Есть один человек. — говорит он тихо. — Юрий Сергеевич. Друг мой... бывший. Я ему звонил. У него деньги, связи. Он может помочь.

— И что? Поможет?

Папа молчит. Долго. Потом поднимает на меня глаза. В них тоска. И страх.

— Сказал, пусть Геля приедет. Лично. Поговорить.

Такси пахнет хвоей и мятными леденцами. Водитель что-то говорит про погоду, про пробки, про то, что весна в этом году поздняя. Я киваю, но не слышу ни слова. За окном проплывает город, в котором я выросла. Школа, где я училась. Парк, где мы гуляли с мамой. Детский сад, смешной, с бетонными слониками у входа.

Я не помню, как мы доезжаем. Просто в какой-то момент машина останавливается, и я вижу серое здание с облупившейся краской. Табличка: «Городская клиническая больница №...» Дальше не читаю.

Расплачиваюсь. Выхожу.

Внутри пахнет лекарствами, хлоркой и безнадёжной тоской. Коридоры длинные, с зелёными стенами, обшарпанными наполовину. Скамеечки, на которых сидят уставшие люди. Ждут. Все чего-то ждут.

Неврологическое отделение. Второй этаж. Регистратура. Женщина в окошке смотрит на меня усталыми глазами.

— Я к Ольге... — я на мгновение сбиваюсь, в горле першит, кашляю — К Ольге Владимировне Вольской. Моя мама. Инсульт.