Книга Босс. Полный клининг, страница 16 – Роза Чайная

Руки скользят, пальцы ничего не ловят!

Я лечу.

Медленно. Как во сне.

Как в замедленной съемке! Вижу, как ведро отлетает в сторону, как вода выплескивается дугой, как швабра падает, выбивая из паркета звон. Пол, который приближается, темный, блестящий, холодный.

Вода обжигает холодом, заливает лицо, попадает на щёки, на волосы. Спецовка намокает, прилипает к телу, липнет к коже. Паркет твердый, колени взрываются болью, локти горят, подбородок саднит.

Я лежу распластанная.

Голоса смолкают.

Тишина наваливается такой плотной, что кажется — её можно потрогать руками. А потом тишина трескается. Где-то далеко, за стеклянными стенами, женский голос ахает — тонко, удивлённо.

Кто-то из мужчин смеётся, коротко, будто подавился. Шорох ткани, переступ ногами, чьи-то ботинки скрипят по паркету.

Я поднимаю голову.

Каждое движение — как под водой. Вода стекает с волос, заливается в глаза, щиплет, размывает всё вокруг. Моргаю, вытираю лицо тыльной стороной ладони, снова моргаю. В ушах шумит, голова тяжёлая, как чугунная.

Он стоит прямо передо мной.

Совсем близко.

Руку протянуть — и достану до его ботинок.

Я смотрю снизу вверх, задрав голову, потому что он высокий, а я на полу, в луже. Он смотрит на меня сверху вниз. Глаза — ни тепла, ни холода, смотрят как на незнакомку.

— Лев Кириллович, вы в порядке? — голос из-за спины, заботливый.

Он не оборачивается. Даже не поворачивает голову. Не смотрит на того, кто спросил. Делает шаг.

Перешагивает.

Через лужу, которая расползлась по паркету мутным озером.

Через мои руки — я их не успела убрать, они так и остались лежать на мокром полу, растопыренные.

Его ботинок проходит рядом, вплотную к моим пальцам. Я смотрю на подошву.

Он идёт дальше, не оглядываясь. Голоса удаляются, тают, смешиваются с шагами, с эхом в коридоре. Кто-то снова смеётся. Щёлкает зажигалка. Дверь переговорной открывается, пропускает шум, закрывается — и всё стихает.

Я остаюсь одна.

Лежу на мокром полу. Холод пробирается под кожу, к костям. Колени саднит, локти горят, в груди — пустота. Не боль. Не обида.

Пустота.

Такая, что дышать нечем.

Встать не выходит. Слишком больно ударилась. Усилием воли откидываю тело на спину. Смотрю в потолок. Белый, высокий, с точечными светильниками, которые горят ровным спокойным светом.

Это... Это просто не он. Да. Не он. Такой мужчина, как этот, никогда бы на меня не посмотрел.

Лев

Топорков сдох через сорок минут.

Перестал существовать как самостоятельная единица. Превратился в трясущуюся массу, которая только и могла, что выводить закорючки там, где я тыкал пальцем.

Я готовился к часу. Может, полутора. Старый хуй обожал разводить сопли, тянуть кота за яйца, делать вид, что у него ещё есть выбор.

Но сегодня я вошёл в такой раж, что к седьмой минуте его губы сжались в нитку.

К двадцатой голова заходила вверх-вниз, как у ебанного болванчика на приборной панели.

К тридцать пятой его собственный зам уже тянулся за ручкой.

Страх — лучший продажник. Лучший наркотик. Лучшая смазка для чужой воли.

— Лев Кириллович, — выдавил Топорков, выводя последнюю закорючку. — С вами опасно иметь дело.

Мы вышли в коридор.

Я сжал его вялую ладонь. Хлопнул по спине так, что он кашлянул.

Серега отконвоил делегацию к лифту.

Я остался на двенадцатом этаже один.