Книга Мертвые земли Эдеса, страница 226 – Софья Шиманская

Жесткие черты лица Марка, выхваченные из сумерек Печатью Света, заострились и показались высеченными из камня. Он присел рядом с Луцием и убрал мокрые от пота волосы с его лица. Луций дернул головой, и перед глазами все поплыло. Казалось, что по углам Последнего Покоя шевелятся дымчатые тени.

— Я предупреждал тебя, Луций. Я просил оставить их в покое. Я говорил, что ты ничего с ними не сделаешь. Этот талорский ублюдок задурил тебе голову, а ты побежал за ним как за течной сукой. Я пытался удержать тебя. Но ты не слушал, – тихо сказал Марк, – ты никого никогда не слушал.

Открытые раны на разрушенных тавро горели огнем. Воздух входил в легкие с тихим свистом. Передняя часть шеи воспалилась настолько, что Луций едва мог повернуть голову. Он не мог вообще ничего. Не мог даже заткнуть рот сраному Марку Центо.

Луций любил свой голос. Он был звонким, чистым, гибким, как хлыст. Гортанные звуки заклинаний, острая эдесская речь и округлое звучание талорского – все ему давалось легко. Луций владел голосом мастерски, как боец владеет своим оружием. И от хриплой тишины, которая теперь вырывалась из его глотки, отчаяние пересекло какую-то невидимую черту, затопило его с головой и, наконец, исчезло.

Луций закрыл глаза и измученно улыбнулся легкому ознобу, пробежавшему по спине. Ласковому, прохладному поглаживанию, которое касалось не кожи, а сознания. Словно кто-то обнял его мысли, ластился к нему и жаждал его внимания.

Его отчаянная ставка на варварский бред иверийки сыграла.

Когда твоя тень надорвется и у тебя не останется выбора, Рух коснется тебя. Тогда ты пригласишь его и пообещаешь ему историю. Он займет ее место, и ты умрешь второй раз.

— Ну давай, моя радость, – проговорил Луций одними губами, – я развлеку тебя так, как не развлекал никто.

Непостижимое нечто приняло приглашение. Нетерпеливо, жадно скользнуло под кожу и растеклось волной пустоты, безвременья и лютого мороза. Оно наполнило тело безудержной радостью, безрассудной, кипучей волей, от которой высохшие губы сами растянулись в широком оскале.

— Ненавижу тебя, Марк, – выдохнул Луций и засмеялся.

Он услышал себя.

Его новый голос был другим. Нечеловеческим, невероятным. Он был соткан из хруста первого льда и шелеста мерзлой травы и нес за собой эхо и шорох пепла. Он заполнил темницу, мертвым звоном ударился о стены, погасил свет печати и принес с собой долгожданный холод.

Марк отшатнулся, потерял равновесие, едва успев опереться на руки. Луций с удовольствием вдохнул свежий воздух и снова согнулся в кашле, выплевывая сгустки крови. Сознание ускользало в уютную пустоту. Сквозь полудрему он услышал звон, с которым раскололся промороженный металл цепей, и рухнул в руки Марка.

— Ненавижу тебя, – повторил он снова и едва различил тихий ответ:

— А я тебя нет.

* * *

Затылок Луция кололо сухой соломой. Его монотонно потряхивало. Каждый толчок раздражающей тряски вдавливал острый стебелек в кожу. Он раздражал даже больше, чем тупая боль в легких. Сонное сознание поднималось на поверхность.

— Кто тебя править учил, падальщица? Такими темпами он от старости умрет раньше, чем мы доберемся.

— В борделях так-то не водится ни телег, ни лошадей. Умеешь лучше, так сама и веди.

— Я занята. А ты бесполезна.

— Раз я бесполезна, обойдешься без печатей. Сеном своим греться будешь.