Книга Кровь Тала, страница 21 – Софья Шиманская

Бай не ответил. Он не знал, а врать он не любил. Лисы – честные звери, что бы кто ни говорил.

Девочка помолчала, а потом бросила пестик, уперла руки в стол и заплакала.

— Я не знаю, что ему нужно, – шмыгнула она, – он слишком слабый для Руха, слишком другой, слишком мягкий. Он иначе звучит. Похоже, но по-другому. Я стала давать ему черный ковыль, но даже он не помогает. Его тело не слеплено для трех смертей.

Бай подошел к ней и хвостом сдвинул ступку в сторону. Человечьи слезы ни от чего не лечат, это все знают. Нечего им делать в целебной мази. Он обнюхал лицо девочки и куснул ее за нос. Она отпрянула и зажала его.

— За что? – обиженно прогундосила она. Бай не ответил. Девочка чихнула и растерла лицо руками. – Ладно, ты прав. Сейчас не время.

Бай снисходительно фыркнул и вернулся на свое место. На вкус девочка напоминала перепелку. Захотелось есть. Но он был вежливым лисом и понимал, что поклянчить можно и позже.

Она вернулась к работе и больше не ворчала, только напевала себе под нос. Она добавила в ступку рыжее масло облепихи, облако голубой плесени с ломтя ржаного хлеба, щедрую порцию зверобоя. Накрыла горшочек шерстяной тряпицей и спрятала под одеяло, обложив горячими камнями из очага.

— Если господин опять все проморозит, я ему черной чемерицы в настой замешаю, – пробурчала она, – и сама выпью. Иди сюда, Бай. Будем читать.

Бай спрыгнул со стола, нетерпеливо помахивая хвостом. «Читать» значило, что сейчас девочка будет есть и смотреть в грязные листки пергамента. Бая они не слишком интересовали. Зато ему нравились вчерашние котлеты из рябчика с молоком и хлебом и густой перловый суп с кроликом, которые она поставила греться на жаровню.

Убрав со стола масла и травы, девочка бухнула на стол пухлую стопку потрепанных документов.

— Зачем писать кудрявыми буквами, если есть нормальные, – раздраженно бормотала она, водя пальцами по строчкам, – зачем придумывать два вида букв? А-уг-мен-та-ци-я Мора… вот что это значит?

Бай, получивший свою порцию перлового супа, равнодушно дернул ухом. Девочка ругалась с пергаментом каждый день и все равно продолжала его читать. Ему не нравились звуки, которые она издавала, когда проговаривала слова оттуда. Они напоминали воронье карканье, а Бай привык к вьющимся звукам северной речи.

— Одноглазый сказал, что Скверна идет от златников. Что они всех сморить хотят, а сами с печатями остаться. И на север Скверну принесут, – девочка протянула Баю котлету, – ты видел Скверну, Бай?

Бай оскалился и зарычал. И зверь, и птица знает, что к Скверне нельзя соваться. Когда ветер дул с севера или с юго-запада, он был бедным и пах пусто. Скверна не имела запаха, а это было неправильно. Все чем-то пахнет, потому что запах – это суть, естество. Люди со своими глупыми носами говорили, что у холода нет запаха, но, конечно, он был – острый и сладкий. Он пах покоем и обещанием. Люди говорили, смерть пахнет дурно, но ее любили сойки и сороки, а червям и мухам она давала жизнь. Бай вот не любил чесночную пасту и едкий волчий дух, но это ведь дело вкуса. Им было место в мире. Скверне – не было.

Девочка задумчиво помяла бумажки, пачкая их жирными пальцами и вдруг гордо улыбнулась. Она вытащила ногу из высокого валенка и потрепала ей Бая по загривку.