Книга Преподаватель, страница 71 – Юлия Хокка

Шефер хмыкнул:

— В вашем возрасте, впрочем, нормально в это верить.

— А в вашем возрасте нормально в ней разочаровываться? – почти прошептала я, глядя в ледяные глаза. – Вы… любили когда-нибудь?

Преподаватель долго поддерживал зрительный контакт, заставляя мое дыхание учащаться все сильнее, и явно раздумывал, что сказать.

— И что, по-вашему, любовь? – наконец спросил он вместо ответа на мой вопрос.

Но почему он не ответил? Не хотел говорить о личной жизни? Или за этим молчанием скрывалось болезненное расставание? А может, он и правда никогда не любил? Видимо, правды мне не узнать.

Я замялась на мгновение, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нужно было ответить что-то достойное, не как в дешевом романе. Но при этом остаться искренней.

— Наверное, любовь – это полное принятие человека таким, какой он есть, без желания его переделать, – неуверенно начала я, глядя в сторону. – Высшая степень доверия и отказ от своих психологических защит. Когда больше не нужно казаться лучше, чем ты есть, чтобы тебя не бросили. Еще любовь – это решение, осознанный выбор оставаться, даже когда бабочки в животе сменились бытом и усталостью. Это уважение. Бесконечное желание узнавать партнера. Забота о его чувствах и комфорте. Желание радовать его. И… касаться. – Я заглянула в ледяные глаза и внезапно осеклась, не в силах произнести следующее слово. – А что в вашем понимании любовь?

— Приоритет, – коротко бросил Шефер, не разрывая зрительного контакта.

— Приоритет?

— Ставить человека в приоритет. Над всем и над всеми. Возможно, даже над собой.

— Так вы все-таки верите в любовь?

Шефер лишь пожал плечом и отвел взгляд. Продолжать разговор он, очевидно, был не намерен. Положив локти на стол, преподаватель взял кубик Рубика и принялся быстро вращать грани. Наблюдение за движениями его длинных уверенных пальцев затянуло меня. В какой-то момент захотелось тоже попробовать собрать эту головоломку.

Через пару минут Олег Сергеевич начал лекцию. Сегодня он казался мягче и спокойнее, чем обычно. Бóльшую часть времени он рассказывал материал сидя, а не прохаживался по кабинету, не приподнимал подбородок и почти не задавал вопросы аудитории. Время от времени он снова крутил в руках кубик. По всей видимости, за чужие дисциплины преподаватель переживал не так сильно, как за свои.

Слушать Шефера было интересно и приятно, но сосредоточиться на смысле слов не получалось. Взгляд то и дело цеплялся за его широкие плечи, за красивые руки и непослушные пряди волос. Глаза Олега Сергеевича казались бездонными – холодная, пугающая глубина, в которой можно исчезнуть без следа. Когда он смотрел на кого-то, то, должно быть, видел насквозь, до самых потаенных мыслей. И уж лучше бы он не заглядывал в мои, которые я прячу даже сама от себя. Его взгляд был таким же противоречивым, как и он сам – не согревал и не морозил, а обжигал холодом.

Каким же все-таки был Олег Сергеевич? Добрым и нежным – или суровым и придирчивым? Самоуверенным и самовлюбленным – или просто знающим себе цену? Его скрытность, интеллект, внутренняя и внешняя сила и его мужественность цепляли, словно на крючок. А неоднозначное поведение в сочетании с привлекательной внешностью не давали с него сорваться.

Лучше бы он не ловил меня тогда и дал упасть. Лучше бы не находил в лесу и не привозил к себе домой. Лучше бы он вообще не приходил в наш университет.