Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 7 – Саманта Джонс

Я собрала вещи быстро, почти механически. Свои книги, одежду, старый чайник, который брала в рейсы. Фотографии.

Суд назначили на середину мая. День выдался солнечным, что казалось насмешкой. Такая погода создана для прогулок, для любви, для того, чтобы радоваться жизни. А не для того, чтобы сидеть в душном зале суда и слушать, как чужие люди делят то, что когда-то было общим.

Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, зачитывала документы. Я слушала ее голос, как слушают объявления по громкой связи на вокзале: вроде бы что-то важное, но где-то далеко, не про тебя.

Я смотрела на Павла. Передо мной сидел совершенно чужой мужчина, который смотрел на меня как на помеху. Как на препятствие на пути к его новой, свободной жизни.

Суд закончился быстро. Квартира оставалась в равных долях, и мы договорились продать ее после выплаты ипотеки. Павел обрел свободу. Когда мы выходили из здания суда, он окликнул меня на ступеньках.

— Лен, — позвал он. Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и явно мялся. — Ты это… не держи зла.

Я посмотрела на него. Солнце светило прямо в лицо, и я вдруг заметила, как он постарел. Сеточка морщин у глаз, седина на висках. Когда это успело? Я все время была в дороге и не заметила, как муж превратился в чужого дядю.

— Я не держу, — спокойно ответила я. — Чего теперь держать-то?

— Ну, может, еще увидимся… — неуверенно протянул он.

— Зачем? — искренне спросила я.

Павел не нашелся, что ответить. Он пожал плечами, развернулся и пошел останавливать такси. Я смотрела, как он садится в машину, как закрывается дверь.

Машина уехала, оставив после себя лишь легкое облачко выхлопных газов.

Я осталась стоять на ступеньках суда, сжимая в руке свидетельство о расторжении брака. Тонкая бумажка с гербовой печатью. Десять лет жизни уместились в этот клочок. Я свернула его трубочкой, сунула в карман куртки и медленно побрела к остановке.

Я чувствовала себя вычеркнутой. Не из документов — из жизни. Словно кто-то взял ластик и стер все, что было: молодость, надежды, веру в то, что я кому-то нужна.

Я была свободна. И это чувство было похожим на холодный, промозглый ветер на перроне — он обжигает, но он честен. По крайней мере, больше не нужно лгать себе, что ты кому-то необходима.

Сегодня я механически проверяла билеты, поправляла постельное белье, отвечала на односложные вопросы пассажиров, а мысли находились где-то далеко.

За окнами сгустилась ночь, пассажиры угомонились: кто-то смотрел фильмы в телефонах, кто-то уже спал под равномерный стук колес. Для меня наступило то время, когда можно было выдохнуть. Или, наоборот, разрыдаться.

Я не заметила, как ноги сами понесли к тамбуру. Это было мое любимое место в поезде. Здесь, у вибрирующей стены, можно было остаться наедине с ветром и с собственной болью.

Прислонившись спиной к прохладной металлической перегородке, я наконец позволила себе то, что сдерживала весь день. Слезы хлынули неожиданно, обжигая щеки. Я не всхлипывала, не заламывала руки, я просто плакала молча, глядя в темное окно, где стремительно проносились мимо силуэты деревьев. Плечи вздрагивали, из горла рвались наружу беззвучные спазмы. Я чувствовала себя измотанной, ненужной, обманутой.

Десять лет совместной жизни, ремонт, который делали вместе, планы на летний отпуск у моря, его обещание «купить машину, как только накопим». И вот финал. Не громкий, не красивый, а жалкий и постыдный.