Книга Жвачка 2, страница 65 – Э. Мадес

— О чём ты хотел поговорить? — интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась — видок тот ещё.

— А не о чем, блядь? — взрывается Матвей. — Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. — Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!

— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.

Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.

«С какого момента?» Он это серьёзно?

Понять не могу, вернее, поверить: он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?

Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского (моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи). Какой смысл воду в ступе толочь?

— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.

— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.

— Пиздец, блядь.

И тишина в эфире.

В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.

— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.

— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?

Игнорируя вопрос, ответ на который — «никогда!», продолжаю гнуть свою линию.

— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…

— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.

— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?

Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.

Хватит.

Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.

— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?

Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.

— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.

Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.

— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.

Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.

— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.