Книга Жвачка 2, страница 49 – Э. Мадес

— Я вся во внимании.

— Что на самом деле произошло, Мира? — Он смотрит прямо, без тени привычной улыбки. — Дело ведь не только в тебе и Моте. Ты оборвала связь со всеми. Совсем. Кроме меня. И я, конечно, безумно польщён… — уголок его губ дёргается в горькой усмешке. — Но почему?

— Да с тобой попробуй порви, приставучий, жуть. Ауч!

Взвизгиваю от тычка локтем в бок.

Молчу. Секунду, две… В груди туго натягивается знакомая жилка. Лёшка прав, и это признание горчит на языке.

Мы идём дальше навстречу бьющему по глазам солнцу. Его лучи, дробясь, играют в озёрной воде. Мимо проносится смеющийся ребёнок, кто-то свистом подзывает собаку — всё вокруг живёт своей обычной, шумной жизнью. А у меня внутри — застывшее прошлое.

— Хорошо, — выговариваю наконец. — Но это остаётся между нами. От и до. Без свидетелей.

— Я могила.

И меня прорывает. Слова текут сначала осторожно, по капле, а потом — сплошным потоком.

Рассказываю, как угораздило влюбиться в лучшего друга брата. Как изводила себя ревностью, пытаясь высечь из него хоть какую-то искру, спровоцировать, задеть.

— Вела себя как законченная идиотка, — кривлюсь, будто съела что-то горькое. — Серьёзно, Лёш.

Он не перебивает, хмурится, но слушает, иногда едва заметно качает головой. Я вспоминаю, как Матвей высмеивал мои чувства, как мастерски делал вид, что не замечает моей боли. А я цеплялась за каждый его взгляд, за каждое брошенное вскользь слово, пытаясь убедить себя в собственном безразличии.

— А потом… — выдыхаю, и воздух кажется колючим. — А потом он вдруг перестал быть мудаком. Представляешь?

Сворачиваем на дорожку вдоль берега, где вода лениво лижет камни, отражая ослепительный блеск неба.

— И вот тогда меня накрыло окончательно. Зла не хватало. Как хотелось больно ему сделать. Камню этому.

Говорю про свои нелепые игры. Про людей, которых втягивала в этот фарс, как расходный материал. Про Савина. При упоминании которого Лёшка заметно напрягается — я вижу, как на его руках вздуваются вены.

— Будь я на месте Аристова… — вдруг подаёт голос. — Я бы его точно убил.

Усмехаюсь. В этом звуке нет ни капли веселья.

— Он и хотел. Перед глазами до сих пор та ночь. Его взгляд — ледяной, сорванный с тормозов. Я видела это, Леш. Он был готов пойти до конца. Не знаю, что его тогда удержало.

Сделав круг вдоль озера, берём ещё по порции кофе. Пью его как воду — вкус исчез.

— В итоге, когда правда вскрылась… меня больше ничего не держало. Ни тайны, ни срока давности. Я вернулась домой, к залу припёрлась, чтобы вывалить ему всё. Всю правду. Как тебе сейчас. Дед, конечно, выставил, я тогда Матвея только мельком увидела.

Короткий, сухой смех, больше похожий на кашель, кажется не моим. Губы судорогой свело.

— Пару часов в засаде сидела. А он вышел весь такой серьёзный… ох, Лёша, как сердце ёкало, больно даже вспоминать… подошёл он, короче, к этой своей Насте. Зубами с ней тёрся, — отвожу взгляд, чувствуя, как внутри ёкает, как тогда. — Последняя дура, да?.. припёрлась со своей «великой любовью».

Тишина. Только мерный хруст гравия под подошвами и старая боль, которая, оказывается, никуда не уходила.

— Мда… ну и Санта-Барбара у вас, — Лёшка качает стаканчик, разглядывая тёмную пластиковую крышку. — Котён, честно, я в ваши дебри не лез, своего дерьма хватало. Но одно скажу: зря ты думаешь, что Мотя легко отделался. Мы ведь его потеряли тогда. Просто исчез. Абонент не в сети — и тишина. В его квартире — чужие люди, новые хозяева. Иван Константинович по всем знакомым метался, мать его только руками разводила… Кажется, если бы не старик, о Моте вообще никто не вспомнил бы. На третьи сутки даже заяву в полицию накатали. Короче, полная задница… Твой дед на фоне этого замеса в больницу загремел.