Книга Жвачка 2, страница 18 – Э. Мадес

Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке — суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.

Моё присутствие — личный сюрприз. Моя просьба о прощении — без слов.

Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном — это его секунданты. Дальше — один из тренеров, его я помню, а напротив, видимо, катмен. Делаю глубокий вдох, замечая мужчину с заложенными за спиной руками. Жаркая волна спускается по спине, когда команда Лёши замирает у входа в октагон, воздух в моих лёгких превращается в битое стекло.

Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.

Время не просто замедляется — оно застывает липкой смолой.

Матвей. Андреевич. Аристов.

Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг — ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее — из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то смотрел на меня.

Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.

Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него — мой персональный энергоблок под номером четыре?

Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?

Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?

Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:

— Где твой дедушка, детка, он не приехал?

Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, — он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.

В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.

Бах… Бах… Ба-бах…

Разрыв.

Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.