Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 96 – Камелия Найт

Орм бьёт в створки рукоятью.

— Именем короля. Открывайте.

Изнутри тишина. Потом торопливые шаги, шёпот, и снова тишина. Они там считают, и я знаю, что они считают: сколько нас, чего мы стоим и нельзя ли переждать.

— Открывайте, — повторяет Орм, — или я велю ломать. И потом впишу в бумагу, что святая обитель заперлась от королевского предписания.

Створки идут в стороны, и я снова слышу тот самый длинный сухой скрип петель, которые здесь нарочно не смазывают. Год назад я слушала его с той стороны.

Двор всё тот же. Утоптанная земля, поленница у стены, серые окна без креста и колокольни. Только теперь я гляжу на всё это не с грязного сундука, брошенного к моим ногам, а с седла, и рядом со мной двенадцать человек короны.

Матушка Агнесса выходит на крыльцо. За её плечом — сестра Бенеда, серая ключница, и по тому, как она вцепилась в косяк, я понимаю, что весть о хозяине сюда уже дошла.

Агнесса же спокойна.

— Господа. — Она кланяется приставам ровно на положенную глубину. — Чем святая обитель заслужила такую честь?

— Королевское предписание, — говорит Орм. — Обитель Скорбной Девы, настоятельница и всё имущество под дознание. Никому не выходить, ничего не выносить, ничего не жечь. Опись начнём сейчас.

— Разумеется. — Она принимает бумагу, читает, возвращает, и рука у неё не дрожит. — Мы люди смиренные, спорить не станем. Хотя, признаться, я в толк не возьму, чем богоугодное заведение…

И тут она поднимает глаза и наконец видит меня.

Я слезаю с седла, и мне нужно на это две попытки — та рука, что мёрзнет с самой нижней залы, слушается плохо. Подхожу к крыльцу и останавливаюсь в трёх шагах.

— Здравствуйте, матушка.

Мне хотелось бы сказать, что она бледнеет. Она не бледнеет. Приторная скорбь на её лице стоит крепко, ни морщинки не дрогнуло, и только глаза, маленькие и быстрые, делают то, что делали всегда: считают.

— Дитя, — выдыхает она. — Талия. Живая. Господи, а нам ведь сказали…

— Что я умерла, — говорю я. — Знаю. Мне показали ту бумагу в королевском суде. С вашей подписью и с подписью вашего лекаря. Она лежит теперь в канцелярии дознания, матушка, с приложенной запиской о том, что вклад на помин моей души внесён в день моего привоза. Живой и здоровой. Мне тогда было девятнадцать, и я ещё умела удивляться.

Секунду она молчит.

— Пойдёмте в тепло, господа, — говорит она наконец, оборачиваясь к приставам. — Дождь. У нас скудно, но горячее найдётся. И ты, дитя, зайди, ты вся мокрая.

Опись начинается с трапезной, потому что там длинный стол.

Орм рассаживает своих, писец раскладывает листы, а я прошу принести книги. Агнесса ведёт себя безупречно: книги приносит сама, не заставляя просить дважды, отвечает на всякий вопрос, подливает приставам горячего. Смотреть на неё — залюбуешься. Такая честная растерянность бывает только у людей, что готовились к этому дню не первый год.

Первые две книги чистые.

Я читаю их при ней и вижу заведение, каких по королевству сотни: приход от родни за постой, расход на хлеб, дрова, свечи, лекарские снадобья. Всё сходится до гроша. Ни одной «скорбящей души», за которую взяли бы вперёд. Ни одного «скорого попечения».

— Матушка, — говорю я, откладывая вторую. — А где остальные?

— Какие остальные, дитя? Вот они все, за три года. Мы люди простые, у нас и книг-то…