Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 89 – Камелия Найт

Двенадцать стрел снаряжал человек, что весь вечер перекладывал склянки без надобности.

Дальше всё делается очень быстро.

Кандалы лопаются с треском, будто рвётся цепь на колодезном вороте. Дамиан встаёт с колен, и я вижу, что он снова начинает расти, но растёт не до конца, не до крыльев — на это в нём не хватает силы, из него натекла лужа на каменный пол. Он остаётся человеком, только очень большим, очень быстрым и очень злым, и от рук его идёт такой жар, что тот, за кого он берётся первым, кричит недолго.

Люди Скейна не выдерживают. Двое бросают самострелы и бегут к дальним дверям. Кто-то лезет в окно, срывая доски. Кто-то падает на колени и закрывает голову руками.

А Скейн стоит.

Он стоит посреди своей рассыпавшейся залы, прямой, сухой, с тростью, и смотрит, как к нему идёт то, что он двадцать лет обходил стороной. И вот теперь, впервые с того дня, как я увидела его у колонны в королевском суде, я вижу на его лице страх.

— Вардис, — говорит он. — Подумай. Убьёшь меня — и король…

— Король, — повторяет Дамиан.

Он берёт Скейна за горло одной рукой и поднимает над полом, легко, как поднимают кошку. Трость падает и катится по камню.

Я знаю, что будет дальше. Я вижу это по его лицу — по тому, что от лица осталось.

— Дамиан. — Я иду к нему через залу, между лежащими, между битым стеклом, и голос у меня ровный, потому что сейчас ему нужен ровный. — Дамиан, посмотрите на меня.

Он не оборачивается. Пальцы на горле Скейна сжимаются, и тот уже не говорит, только хрипит и скребёт ногтями по его руке.

— Двадцать лет, — говорю я, подходя вплотную. — Двадцать лет он ждал именно этого. Не откупов, не бумаг. Этого. Чтобы вы взяли его за глотку при свидетелях. Оглянитесь, ваша милость. Тут восемь живых. Все они завтра пойдут к королю и скажут одно: дракон Соляного Предела ворвался в дом и задушил лорда голыми руками. И тогда он выиграет, мёртвый. С того света, вашей же рукой. Он всю жизнь платил чужими смертями. Не давайте ему заплатить своей.

Хрип делается тише.

— Он убил моего отца, — говорю я, и голос всё-таки садится. — Он оплатил мою смерть. Он сжёг мой дом. Мне хочется этого сильнее, чем вам, ваша милость, слышите? Мне. Хочется. Сильнее. — Я кладу ладонь ему на предплечье, на голое, обожжённое, и оно раскалено так, что я едва терплю. — И всё-таки я говорю: поставьте его на пол. Живой он вернёт вам откупа. Живой он ответит перед королём за четыре смерти, а не отделается одной. Пожалуйста. Мы взыскиваем, а не убиваем. Вы сами это слышали от меня в его доме. Так пусть будет по-моему хоть раз до конца.

Он стоит целую вечность.

Потом пальцы разжимаются, и Скейн падает на камень, и его выворачивает, и он хватает воздух, лёжа на боку.

Дамиан оборачивается ко мне. Золото в его глазах гаснет медленно, неохотно, и он покачивается, и я успеваю подставить плечо прежде, чем он оседает. Он тяжёлый, я почти не удерживаю, и мы вместе опускаемся на пол.

— Ваша милость. Дамиан. — Я разрываю на нём рубаху там, где торчат стрелы, и рук у меня две, а дыр больше. — Не смейте. Слышите? Только не теперь.

— Не смею, — говорит он, и на губах у него пузырится тёмное.

За окном, там, где заколочены доски, вдруг делается светло от факелов, и по двору катится топот многих ног, и чей-то голос кричит, чтобы открывали именем короля.