Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 100 – Камелия Найт

В трапезной делается тихо.

Агнесса смотрит на меня через стол, и приторность наконец сходит с её лица, вся, до последней капли. Под ней остаётся то, что я разглядела ещё в первый день, когда она щупала мои пальцы, прикидывая, что снять: голый считающий холод.

— Ты ведь понимаешь, дитя, что тебе за это будет, — говорит она ровно. — Не мне. Тебе. Ты разворошила заведение, за которым стоят люди повыше того лорда, что тебя сюда привёз. Обители такие не одни. Их в королевстве, дитя, десятка полтора, и у каждой свой благодетель.

— Знаю, матушка, — говорю я. — Я как раз на это и рассчитываю.

Я поднимаюсь и беру книгу под мышку.

— Мессир Орм. Настоятельницу под стражу, сестру Бенеду отдельно от неё, ключи забрать. Женщин собрать и вывезти всех до единой, сегодня же: тех, у кого есть куда, — по домам, остальных со мной, я найду где разместить. — Я оглядываю трапезную. — И пошлите человека к мессиру Атрелу, спешно. Пусть везёт сюда не приставов, а землекопов. И скажите ему: пусть копают за боковой дверью, где извёстка.

Землекопы приезжают через три дня, и с ними мессир Атрел.

Он выходит из седла, оглядывает двор, стены без колокольни, заколоченную поленницу и говорит, не здороваясь:

— Показывайте.

Боковая дверь в дальнем конце двора, у самой стены. Низкая, обитая железом, с виду хозяйственная — из тех, за которыми держат бочки да рухлядь. Дверь эту я год назад видела только снаружи и ни разу не спросила, что за ней. И никто не спрашивал.

За дверью комната. Пустая, каменная, без окон, и пол в ней земляной, утоптанный, а поверх утоптанного лежит серая корка извёстки, ровная, свежая, будто хозяйка подмела к празднику.

Землекопы снимают эту корку в четверть часа.

Дальше они работают весь день и всю ночь, при факелах, сменяя друг друга, и мессир Атрел не уходит со двора ни разу, и я не ухожу тоже, хотя Дамиан дважды пытается меня увести.

Первую находят к вечеру. Вторую и третью — почти сразу за ней.

Я стою в стороне и смотрю, как их поднимают, и заставляю себя смотреть, потому что кто-то из тех, кто умеет считать, должен на это смотреть. Их кладут рядком под стеной, накрывают холстиной, и писец Атрела ходит вдоль и записывает: рост, волосы, что осталось от платья, всё, по чему родня может узнать.

К утру их девять.

К следующему полудню — двадцать три.

Королевский лекарь, тот самый, что вскрывал Северину, приезжает на второй день, работает молча и к вечеру подходит к нам с Атрелом, вытирая руки.

— Женщины, мессир. Все. Возраст от пятнадцати до сорока. Лежат по-разному: одни на спине, руки сложены, другие как упали. Класть их клали в разное время, от недавнего до дюжины лет назад. — Он смотрит на свои руки. — Отчего умерли, по большей части не скажу, время не то. Но у четверых кости целы, а на зубах и на костях та самая корка, что я видел у вашей вдовы. Это зелье. То же самое.

Атрел молчит. Потом спрашивает, глядя на длинный ряд под холстиной:

— В книге настоятельницы значится восемнадцать «скорых попечений».

— Тут двадцать три, — говорит лекарь.

— Значит, пятерых она не записала.

— Значит, за пятерых ей не платили, мессир, — говорю я, и голос выходит чужим. — Она вела книгу для благодетеля. Что оплачено, то записано. А кто помер сам, от сырости и голода, тот в расход не идёт. Такое не записывают. Это не убыток.