Книга И она поблагодарила богов, страница 308 – Юсси Адлер-Ольсен

В тот самый момент, когда он собрался положить документ на журнальный столик, в приемной послышался щелчок открывающейся двери. Он свернул бумагу и жестом приказал всем молчать.

Затем осторожно двинулся к двери, прислушиваясь.

И успел пройти лишь половину пути.

Дверь с силой распахнулась, задев угол стоявшего позади нее шкафа красного дерева. Люди в черных костюмах быстро окружили присутствующих.

Он отступил в глубь комнаты и за секунду до того, как на его запястьях защелкнулись наручники, сунул сложенную бумагу поглубже в задний карман.

Туда, откуда и достал.

После того как Диди, Никки и Петер вернулись на автобусе из Маркена, Диди, покачиваясь, доплелся до постели и крепко уснул еще до того, как за ними закрылась дверь шумной квартиры семейства Исса. Он торжественно пообещал им пару дней не прикасаться к косякам, чтобы прийти на похороны Милле в приличном виде, не осквернить своим поведением ни себя, ни церковную службу.

Нечто подобное пообещала и Беа. Она уже выглядела куда более вменяемой, хотя все еще расхаживала в наряде, кричащем о древнейшей профессии, которой она сейчас зарабатывала на жизнь.

Теперь уже каждому было заметно, что живот Беа округляется, и Никки умоляла ее уйти с улицы, чтобы в спокойной обстановке хорошенько обдумать свое положение. Как ни странно, ее слова подействовали. По крайней мере, когда они выходили на лестничную площадку, Беа задумчиво смотрела в кухонное окно.

— Минутку. — Никки попросила Петера подержать ее сумку и на минуту исчезла в квартире, а вернувшись, сунула в сумку какую-то мелкую вещицу.

— Просто кое-что на счастье, — сказала она, и они поехали в Харлем.

Весь оставшийся вечер они пытались утешить Мари. Теперь она не вставала с постели, оплакивая свою жизнь, свои мечты и то будущее, олицетворением которого внезапно стал Рин. Ее пропавший сын Рин. Она ни на секунду не давала покоя окружающим, хватала их за руки и умоляла остаться с ней. Узнав, что они собираются вернуться в Индонезию, Мари замахнулась кулаками на Никки. В то же мгновение она прокляла день, когда родился Петер, и тут же раскаялась. Она просила прощения, понимания, жалости, умоляла взять ее с собой, чтобы умереть там, где небо, море и земля сливаются в одно целое — там, где она родилась и пережила самые счастливые мгновения своей жизни.

Петер поцеловал ее в лоб, тихо отступил и предоставил заботу о ней госпоже Йонк, которая застыла соляным столпом в глубине комнаты.

Добрая старая Йонк. На вид она была более чем измотана. Пока лунный свет скользил по темным черепичным крышам церкви Гроте Керк, они доверительно беседовали, будто знали друг друга всю жизнь, — о том, что готовит им будущее, и о ближайших планах.

Пока они не легли в постель, Никки казалась немного взволнованной. Но затем она расслабилась, наслаждаясь темнотой, и шептала о тонких, как паутинка, крыльях бабочек, порхающих среди теней ушедших поколений. Петер слушал ее. Это было пленительно, завораживающе и, по правде говоря, совершенно непостижимо.

Так они и лежали, убаюканные чувством безопасности, в двуспальной кровати Петера, голова к голове, ощущая близость друг друга, пока ранним воскресным утром не зазвонил телефон.

Никки потянулась к трубке, чтобы не дать ему ответить, а когда не получилось, принялась вслушиваться в его тон и ответы, будто он был ребенком, замышляющим шалость.