Книга И она поблагодарила богов, страница 3 – Юсси Адлер-Ольсен

— Аллах всемогущий! — воскликнул Джамшид и указал вниз, на борт самолёта, прежде чем тот растворился в жаре и языках пламени. Все они узнали эту бирюзовую полосу. Человеку с Ближнего Востока она была знакома сразу: это были цвета израильской авиакомпании «Эль-Аль»^[2].

Именно эта полоса заставила их спуститься на площадь и не обращать внимания на панику и крики, наполнявшие воздух. Именно эта бирюзовая полоса заставила их собирать ящики. Та самая полоса, что привела мужчин вниз.

А два месяца спустя все четверо были мертвы.

Никки Ландсаат прожила в этом доме все свои двадцать семь лет. Совсем рядом с каналами Амстердама, буквально в пяти шагах от Квартала красных фонарей, посреди вереницы убогих, облупившихся фасадов, которые устало подпирали друг друга.

В этом доме жил лишь один-единственный белый: причудливо, но вульгарно татуированный опустившийся тип, который за долгие годы сделал все возможное, чтобы отравить жизнь своей жене и сгубить потомство.

Он был пустым местом. Ничтожеством, о котором и говорить-то не стоило. Просто карикатурное отребье, обладавшее в этой жизни лишь одним-единственным искупающим качеством.

Он был отцом Никки.

В тени такого родителя Никки и ее смуглые братья и сестры начинали свой путь на предпоследней ступени жизни, всего в паре сотен метров от оживленных пешеходных улиц Амстердама.

На их улице не было ни турок, ни африканцев, ни немцев, и только суринамцы^[3] стояли на социальной лестнице еще ниже них. Суринамцы да еще преступники — те, хоть и находились на самом дне иерархии независимо от расы, зато отличались крепкой сплоченностью и отчаянным отношением к жизни и ко всему, что она могла им преподнести.

Никки Ландсаат была типичной полукровкой, с избытком унаследовавшей как великолепные зубы и широкие ноздри матери-молукканки, так и надменные черты лица и высокий рост отца. Ни белая, ни цветная, она пребывала в этническом вакууме. При иных обстоятельствах это могло бы стать преимуществом на подиумах модных домов Парижа или Нью-Йорка, но здесь, в лабиринте узких улочек Амстердама, куда ее забросили судьба и давние случайности, приносило одни лишь неприятности.

Никки была далеко не дурнушкой, скорее даже наоборот. В подростковом возрасте вокруг нее постоянно крутились стайки парней, бросавших на нее любопытные взгляды, пусть даже она и отличалась от других девчонок своими взбалмошными тирадами, пружинящей, прыгающей походкой и неуловимой мимикой, в которой сквозили беззаботность и дуновение далеких южных краев.

Но по-настоящему Никки выделялась другим, и именно это сбивало парней с толку и в конце концов заставляло их нехотя, но окончательно отступить, — ее полнейшее равнодушие к чужим мечтам и всесильным страстям.

Она была словно отдельный мир в общем пейзаже.

Но Никки было все равно. Она шла своей дорогой. Не обращая внимания на безразличие братьев и сестер и вечно шаткое перемирие родителей, она нашла себе убежище в детской комнате, среди книг и вырезок, подальше от царившего в доме бесцеремонного хаоса. Там она и проводила все время. Сначала читала и грезила, потом тихонько блуждала в мерцающем свете компьютерного монитора, погруженная в бескрайний океан интернета, откуда с виртуозной легкостью черпала информацию. Ее завораживали открывающиеся возможности — сама вероятность этих возможностей.