Блэкстоун с удивительной прытью метнулась вперед. В руке у нее был нож, и она ударила Джея со всей силой, на которую только была способна. Его голова ударилась о стекло позади него. Он схватил женщину за плечи и сильно толкнул ее. Она отлетела назад, ударилась о диван и сползла на пол.
Джей поморщился, когда кончик лезвия ножа чиркнул ему по ладони. Вот черт… На белый ковер закапала кровь.
Он тяжело дышал. Ему было неприятно признавать, что эта хрупкая женщина едва не выбила из него дух. Зрение было все еще слегка затуманено после удара затылком. Хотя все будет пучком. Просто придется наложить несколько швов.
— Давай просто прекратим… Нам не нужно… Давай… – задыхаясь, вымолвил он, решив, что на этом все и кончено.
Блэкстоун подползла к краю ковра, ухватилась за него и резко дернула. Этого хватило, чтобы выбить его из равновесия. Джей опять ударился затылком о стекло. На сей раз сильнее. Ошеломленный ударом, он упал. Общественница уже была на ногах и двигалась быстро. Издав гортанный вопль, она вонзила нож ему в живот.
Джей даже толком не понял, за какие грехи умирает. За то, что подставил Копински? Обманывал Дэвида Арчера? Шантажировал всех этих людей? Обращался со своей женой как со своей служащей? Притворялся образцовым отцом?
Теплая кровь заструилась по его бокам, лужей скапливаясь на полу.
Было уже слишком поздно.
Слишком поздно что-либо исправлять или делать лучше.
Джей сполз по стене на пол.
Было уже слишком поздно.
Слишком поздно что-то менять.
Понедельник, 01:21
Пентхаус: Кукловоды
— Ты уверена, что хочешь этого? – спрашивает Дэвид.
— Я должна, – отвечаю я ему.
— Встретимся внизу в десять, – говорит он. – Я подгоню машину.
Я жду.
Пока он не выкатит последние чемоданы из пентхауса.
Я жду их.
Общественницу. Финансистку.
В ту ночь…
В ту ночь на это уходит двадцать одна минута. Через двадцать одну минуту мимо проезжает какая-то другая машина, и кто-то вызывает помощь. Это время тянется в моем сознании бесконечно долго – это целая вечность и само по себе.
Если я буду смотреть прямо перед собой, то увижу окровавленное тело отца Клэр Фаррадей, распростертое в грязи. В какой-то момент он попытается приподняться. В какой-то момент пошевелит рукой и на миг ухватится ею за комок грязи. Справа – мать, прижатая к стволу дерева. Слева, на дороге, лежит мертвый младенец, похожий на старую игрушку, выброшенную жестоким ребенком. Мерно мигает поворотник, озаряя соседние кусты. На асфальте разбросаны желтые пластиковые ведерки с «Чириос».
Непрерывно воет автомобильный гудок. Листья в багровых пятнах, осколки пластика, искореженный металл… Двадцать одна минута угасающего дневного света, в течение которых приходится смотреть лишь на исковерканные останки людей, которые никогда уже не вернутся к жизни.
Полиция прибывает еще через шестнадцать минут.
Я нажимаю кнопку на своем компьютере и начинаю говорить в микрофон. Мой голос слышен повсюду в «Кристо». От меня никуда не деться.
— Почти двадцать лет я была совсем одна, – громко говорю я. – За решеткой. Одна расплачиваясь за преступление, которое совершили мы все. Сомневаюсь, что за прошедшие годы вы хоть раз вспомнили обо мне. Что еще хуже – боюсь, что вы никогда не задумывались о наших жертвах. О том, что могло бы ждать их в жизни. Что они могли бы значить для мира. Или друг для друга.
Но вы всегда будете помнить обо всем этом. О «Кристо».
Финансистка, Общественница – когда вы окажетесь в тюрьме, то будете помнить обо мне.
Общественница – ты умрешь там. Твоя яхта уплывет с кем-то другим на борту. Какая-то другая женщина будет есть твой суп из омаров и артишоков с черными трюфелями.
Финансистка – ты припомнишь каждый шоколадный батончик, который припрятала в сумочку, не заплатив за него, каждый доллар, который ты украла, и поймешь, что это обязательно должно было так и закончиться.
Я выключаю микрофон. На самом деле я жду не их.
Я жду ее. Поскольку уже поняла, чего действительно хочу. Что мне нужно.
Прощение.
Дверь пентхауса открывается.
Сейчас или никогда.
