Книга Дедушка влюбился, страница 32 – Юрий Поляков

Не дозвонившись, я спустился вниз. На кухне Артем жрал борщ, щедро покрошив туда чеснок: после своих пробежек он всегда ест «первое». Если бы я был моей дочерью, то заставлял бы его потом целый день ходить в респираторе или, еще лучше, в противогазе, чтобы заодно и рожу не видеть. Замужество дочери – террористический акт против отца, так считал Фрейд, и я с ним полностью согласен. Но зять – это объективная реальность, данная нам в неприятных ощущениях, и с ней приходится считаться.

— Твое барахло в прихожей? – сурово спросил я.

— Мое.

— Убери!

— Без вопросов.

— А машину почему не помыл?

— Послезавтра ливни обещали.

— Понятно… – пробормотал я, обезоруженный такой предусмотрительностью.

Ницше высунулся из-под скатерти и посмотрел на меня карими просящими глазами, я в ответ показал кулак, и пес, все поняв, скрылся. Сидеть под столом он приохотился еще щенком, так как Зинка тайком подкармливала его котлетами и сосисками. Отвадить ризена от этой дурной привычки не смог даже специально нанятый собачий тренер. В конце концов мы смирились с тем, что во время питания у ног постоянно шевелится нечто теплое, шерстяное и вздыхающее, а из-под скатерти время от времени выныривает лохматая морда с пастью, как у некрупного динозавра. Зато на иных гостей это производило неизгладимое впечатление, пугало до полной утраты аппетита, и некоторые перестали откликаться на наши приглашения.

Я налил себе еще одну чашку кофе и разогрел в микроволновке остатки вчерашней овсянки, сдобрив кашу ложкой башкирского меда, его мне из Уфы привозит моя приятельница Дарина Алимовна. Познакомились мы с ней давным-давно, еще до Славы, на научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения Аксакова-старшего. Я приехал с докладом «Иван Аксаков и Александр Блок: странные сближенья». Она же делала сообщение «Аксаков во главе Константиновского межевого института». После пленарки мы разговорились, погуляли по городу, она, как заправский экскурсовод, показывала мне достопримечательности Уфы, потом пригласила в гости на чай с настоящим липовым медом. «Пчелиный дар благословенный» (не помню кто), вероятно, в силу натуральности ударил нам в голову, и мне пришлось впервые изменить Инь. Своей новой знакомой я дал прозвище Клио, имея в виду, во-первых, профессию историка, а во-вторых, некий излишек ее дамской анатомии, про который из скромности умолчу. Дарина была немного старше меня, полукровка: отец – башкир, мама – русская. Дочь от первого, неудачного брака жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Клио недавно защитила диссертацию и работала научным сотрудником в Доме-музее Ленина.

Наша связь с редкими встречами во время ее командировок в Москву длилась довольно долго, потом Дарина вторично вышла замуж и предложила наши отношения перевести из постельного в дружеский режим, я охотно согласился, так как в ту пору увлекся Славой. В последний раз мы виделись с Клио буквально на днях, посидели в кафе около Красных Ворот, повспоминали лихие девяностые и с удивлением обнаружили, что намедни исполнилось тридцать лет нашему знакомству. Я шлепнул себя, забывчивого, по лбу, сбегал в ближайший цветочный магазин, преподнес ей букет алых роз, а на прощанье поцеловал «сморщенную руку, что ручкой нежною была…» (Евгений Винокуров.)