Онлайн книга «Дедушка влюбился»
|
— Но, Николай Яковлевич, согласитесь, это слишком сокровенное признание, чтобы… — Не соглашусь, любезный Всеволод Иванович, в Ташкенте Фая и Аня нередко скрашивали скуку эвакуации такими дозами алкоголя, что переступали «заветную черту». Вы меня понимаете? — Сева, ты спятил? – заорал, отсмотрев материал, Дон. – А вы куда глядели? – рыкнул он на Роз-Мари. — Хотели оживить хрестоматийный глянец… — Я же предупредил: без фривольностей! Никаких «Царей Никит», никаких «Гавриилиад», никаких «донжуанских списков». Набаловались. Хватит! Теперь он умнейший муж России, опора трона, истый христианин и верный муж. Баста! Шутки кончились! А ведь еще недавно предлагали к 200-летию «нашего всего» поставить на Арбате памятник, вроде средневековых семейных надгробий, с той лишь разницей, что усопшая чета лежит не рядком-ладком, мирно протянув ноги, а предается роскоши телесного пира. У меня в эфире участники круглого стола – искусствоведы, скульпторы, архитекторы – страстно спорили о том, кто должен главенствовать в этом откровенном брачном дуэте. Большинство считали: разумеется, африканец Пушкин и предпочтительно в первобытной позиции «крупадо», получившей в нашей языковой практике имя членистоного обитателя пресных водоемов. Но скульптор Гипсман справедливо указал, что поза наездницы более выигрышная, она обеспечивает композиционную вертикаль и позволяет максимально скрыть детородные органы фигур, что важно, так как по Арбату ходят несовершеннолетние дети. — А то они не знают, откуда сами берутся! – возразил член-корреспондент Академии художеств Глинский и предложил изваять гения с огромным фаллосом, как у античного бога похоти Приапа. Эротические мотивы будущего памятника имели под собой основания: именно в доме Хитрово Пушкин за две тысячи ассигнациями (большие деньги по тем временам!) нанял второй этаж с роскошной спальной, куда и привез после венчания юную жену, чтобы ей «наедине давать уроки в тишине». Интересно, обрели они сексуальную гармонию, редко обитавшую в тогдашних альковах? Ведь брак в ту пору чаще являлся результатом меркантильного сговора родни, нежели нежных влечений молодоженов. Но, похоже, Александр Сергеевич был счастлив в объятьях своей мадонны. А она? После гибели поэта в его бумагах отыскали (по некоторым данным, нашел генерал Ланской) неопубликованные стихи под названием «Жене»: Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумством, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змией, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содроганий! О, как милее ты, смиренница моя! О, как мучительно тобою счастлив я, Когда, склоняяся на долгие моленья, Ты предаешься мне, нежна без упоенья, Стыдливо-холодна, восторгу моему Едва ответствуешь, не внемлешь ничему И оживляешься потом все боле, боле — И делишь наконец мой пламень поневоле! Каково? Бедный генерал! Ревность к прошлому – безысходна, ведь ничего изменить нельзя. «Все это было, было, было… Какая сила нас сводила?» (Межиров.) М-да, голова набита стихами, как подушка перьями… Однако идея изваять Пушкина с женой в одной из поз Камасутры не прошла. Скромники не соглашались, мол, сам момент половой близости слишком сокровенен, да и выглядит со стороны достаточно нелепо, о чем упоминал и сам гений, ссылаясь на Стерна: «Несносный наблюдатель!» И потому логичнее изобразить поэта с Натали после счастливой дефлорации: муж бережно склонился над юной супругой, несколько мгновений назад ставшей женщиной. Какой полет для фантазии: тут тебе и брутальная нежность африканца, и стыдливая нега новобрачной. «И вырывается у Леды и девства крик, и счастья стон…» (Боратынский.) |