Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 33 – Дмитрий Овсянников

* * *

Ясинский и Врубель возвращались вдвоем по вечерней улице. Яблони уже отцвели, но вовсю благоухала сирень – даже в сгустившихся сумерках глаза художника различали ее белые и лиловые кисти, что перемежались темной, почти черной в тени зеленью листвы, вспыхивали яркими пятнами в свете фонарей.

Настроение у обоих было приподнятое, и, несмотря на поздний час, спать не хотели ни один, ни второй. Ясинский широко шагал, размахивая руками, и даже весело насвистывал – писатель был настроен всласть поболтать, выпить и закусить. Врубель испытывал настоящую бурю чувств из числа тех, когда восхищения и радости в человеке образуется больше, чем способна вместить его душа. Знакомое, но не слишком частое ощущение. И оттого еще более прекрасное, тем паче что приходит оно всегда неожиданно. Ощутив такое, хочется петь во весь голос, а если идти – то непременно пританцовывая на ходу. Художник не переживал подобного уже несколько лет и теперь наслаждался каждым мгновением. Быть может, он прочувствовал бы все в одиночестве, изливая радость в рисовании, пении и распитии вина, но буря рвалась наружу. Рядом был Ясинский, и сейчас Врубель был рад его обществу.

По пути приятели заглянули в ресторацию «Крым» в паре кварталов от дома Праховых.

— Студентишки-то и след простыл, – с веселым притворством сокрушался Ясинский. – Только мы его и видели! Эх, Мишель, пропал мой полуштоф! Ну да ничего, это дело поправимое. Я выручил его, а ты – меня, стало быть, я угощаю!

Посетителей в зале ресторации оказалось не слишком много, и шум, обычный для мест такого рода, не мешал беседе.

— Нынче тихо, без цыган, – заметил Ясинский. – Оно и к лучшему. После твоего-то пения.

— На сегодня довольно музыки, – согласился художник. – Я бы хотел побеседовать с тобой, Жером.

За бутылкой мадеры, отменной ветчиной и ржаными гренками состоялся следующий разговор.

— Скажи мне, Жером, – спросил Врубель. – Эмилия Львовна в самом деле ученица Ференца Листа?

— Святая правда! – тряхнул гривой Ясинский. – И училась у него, и даже участвовала в его концертах! Ведь она – выпускница консерватории по классу фортепиано. Разве я стал бы врать ей в глаза? Мадам Прахова, знаешь ли, особа характерная, лести она не потерпит. Уж лучше бы я согласился петь, честное слово! Ты хотел спросить только об этом?

Врубель молча посмотрел на собеседника. Он знал Ясинского не слишком давно и удивлялся обаянию этого человека. Казалось бы, у него и Врубеля разные взгляды на искусство. Ясинский в своих произведениях явно тяготел к народничеству в самой неприглядной, по мнению Врубеля, форме. Но то – в книгах. Книг Ясинского Врубель не читал, и в этом не было ничего удивительного – за работой в храме было не до чтения чего-либо, кроме книг и статей по искусству Византии. Зато он имел возможность разговаривать с Ясинским и слушать его речи – тот, по примеру большей части киевлян, был говорлив сверх всякой меры и вдобавок обладал гулким, похожим на бычий рев, голосом. К тому же прекрасно образован и весьма начитан. Внешне Ясинский смотрел полной противоположностью невысокого, изящного Врубеля – рослый широкоплечий брюнет с густой гривой волос, с длинной окладистой бородой, окаймлявшей широкое скуластое лицо. Колючие, пристально смотрящие глаза под сдвинутыми черными бровями наделяли лицо Ясинского особенной, дерзкой красотой. Именно такими представлялись Врубелю благородные разбойники или мятежные шотландцы из приключенческих романов. Оставалось только надеть на Ясинского синий берет с пером, клетчатый килт и вооружить его шотландским палашом, а лучше – двуручным мечом-клеймором. Врубель уже дал себе слово, что при первой возможности напишет портрет этого яркого человека. Быть может, напишет именно так – в образе Роб Роя.