Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 27 – Дмитрий Овсянников

Те, кто понимает передвижников не до конца, готов намеренно выносить на публику все неприглядное, что есть в окружающей жизни. Попросту мазать жизнь черной краской, превращаясь в еще одну разновидность нигилистов. Где передвижник, работая осмысленно, покажет правду, там его оголтелый подражатель начнет смаковать мерзость. Да, из работы с нигилистами толку не выйдет, какими бы талантливыми они ни оказались.

Поэтому Прахов понимал, какой удачей было привлечь для работы над иконостасами и фресками, да еще и в непривычной манере, романтика – ведь они, казалось бы, перевелись лет тридцать тому назад, если не больше.

Молодой художник грезит эпохой Ренессанса – что ж, Прахов сумеет обратить эту особенность на пользу дела. А ведь многие, особенно среди церковного начальства, сразу объявили бы, что мастер с такими взглядами не подойдет для росписи православных храмов! Конечно, не подойдет – ведь его вдохновляют иноверцы-католики! Но Прахов – исследователь, и его образ мысли поможет не совершить подобных ошибок. И не потерять ценных мастеров, пусть молодых, но искусных и согласных работать за весьма умеренную оплату.

Врубелю предстояло работать над убранством Кирилловской церкви под началом местного живописца, друга Праховых Николая Мурашко. Сама история появления Врубеля в Киеве началась с того, что именно Мурашко Прахов выбрал для работы над церковными росписями. Тот, в свой черед, поспешил найти себе помощника. Помощник, едва принявшись за дело, уехал учиться в Петербург, и потребовалась замена, в поисках которой Прахов отправился в Санкт-Петербургскую Академию художеств, к профессору Чистякову. Туда, где он и познакомился с Михаилом Врубелем.

— Питер дал, Питер взял, – позже пошутил об этом сам Прахов. Однако тут же исправил: – Наоборот, Питер взял и Питер дал!

Впервые услышав о Мурашко, Врубель представил себе украинского селянина вроде тех, которых так ярко выписал Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Миргороде» – остриженного в кружок, с вислыми усами, одетого в шаровары шириной с Черное море и в вышиванку. Тому способствовала фамилия киевского художника, а также то, что Прахов в разговоре шутливо называл Николая Ивановича Мыколой.

— Весьма достойный человек, – сказал о Мурашко Прахов. – Основатель и директор Киевской рисовальной школы.

Тем не менее Врубель немного удивился, когда увидел Мурашко при первой встрече. Тот оказался благообразным господином средних лет, длинноволосым и длиннобородым. Будь на нем не испачканная краской блуза, а ряса, его было бы нетрудно принять за батюшку – тем более что художники встретились у самого входа в Кирилловский монастырь.

Добродушный киевлянин много и охотно рассказывал о монастыре, его истории и окрестностях, о привычках художников и подмастерьев, собравшихся для работ над убранством храма. Он то и дело вспоминал забавные истории, случавшиеся то с одним, то с другим из его бесчисленных знакомых, и с хохотом пересказывал их. Говорил Мурашко много и громко, по-южному смягчая звук «г», а увлекаясь, начинал щедро сдабривать свою речь украинскими словечками. Все же в нем сквозило немалое сходство с персонажами малороссийских повестей Гоголя.

Немногословный и сдержанный, с безупречными манерами и непривычно звучащей здесь петербургской речью, Врубель выглядел полной противоположностью своего нового товарища. Однако двое художников сразу же нашли общий язык. Врубеля даже не задела попытка Мурашко торговаться о цене – киевлянин счел приезжего живописца слишком молодым, следовательно, неопытным для той суммы, которую назвал Прахов.