Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 112 – Дмитрий Овсянников

Во-вторых, Елизавета Григорьевна была весьма религиозной женщиной. Молодые члены Абрамцевского кружка со временем даже разделились на два своеобразных лагеря. К ней, истово верующей, примыкали «православные». Тех же, кто не исполнял всех строгих правил и обрядов, предписанных церковью, не совершал ежедневных молитв и не соблюдал постов, кто более вдохновлялся античностью, нежели христианством, Елизавета Григорьевна мысленно записала в «язычники» и отдалилась от них настолько, насколько это было возможно. И неудивительно, что Врубель оказался среди вторых. Подливало масла в огонь и стремление Врубеля рисовать демонов, которых Елизавета Григорьевна, сколько ей ни объясняй, неизменно считала чертями. Неудивительно, что «язычники» потянулись к тому, кто принимал их и разделял их взгляды, – к Савве Ивановичу.

Между Саввой Ивановичем и Елизаветой Григорьевной с недавнего времени наступил разлад, скрыть который уже не представлялось возможным. И в этом была третья причина неприязни госпожи Мамонтовой ко всем «язычникам» и особенно к Врубелю, которого она называла «безбожником и пьяницей», «одним из несчастий нашей семьи» и еще парой-тройкой не самых ласковых определений.

Когда очередной разговор о живописи коснулся Доменико Морелли, долгая язвительная отповедь Врубеля не заставила себя ждать.

Врубель обстоятельно, по множеству пунктов расписал, отчего Морелли – посредственный художник.

Савва Иванович глубокомысленно промолчал, обдумывая услышанное.

Возмутилась, оставив привычную сдержанность, Елизавета Григорьевна, а Врубель, как будто почуяв отклик, принялся распекать итальянца с удвоенной силой.

— Полноте, Михаил Александрович. – Вера Мамонтова встала на сторону своей матушки. – Вы, верно, просто завидуете более удачливому собрату по искусству.

— Да хранит меня судьба от такой удачи! – гневно сверкнул глазами Врубель. – Я, воля ваша, скорее начну расписывать ромашками цветочные горшки, чем опущусь до такого!

— Ну, зачем же так резко. – Вера попыталась свести спор к шутке. – Разве кто-то запретит вам писать полотна так, как вы сами считаете нужным? Так вот, пишите. И подписывайте их Monelli.

— Почему Monelli? – удивился Врубель.

— Ну, в первую очередь это должно примирить вас с Морелли, на которого вы так неистово нападаете. Исключительно по созвучию. Ведь нельзя же, в конце концов, проводить жизнь в ненависти, это не по-христиански. Во вторую очередь словом monelli здесь, в Риме, называют воробьев.

— Не слышал, – холодно отвечал Врубель. – Да и при чем тут воробьи?

— Так ведь это значение вашей собственной фамилии, Михаил Александрович! Врубель, точнее, wróbel – «воробей» с польского, вы ведь не станете отрицать?

Все рассмеялись. Врубель прищурился, глядя перед собой, и молча постукивал чайной ложечкой по столу – нехитрый каламбур из уст девушки, похоже, внезапно озадачил его.

— Будь по-вашему, Вера Саввишна, – сказал он, когда смех отзвучал. – Вы подали мне идею.

Врубель работал целую ночь. Утром после завтрака он пригласил Мамонтовых в комнату, служившую ему мастерской, и показал великолепный портрет, написанный акварелью. С портрета смотрел немолодой, величественный мужчина в красной мантии и берете – настоящий итальянский вельможа эпохи Возрождения. В нем без труда угадывался Савва Иванович.