Снова вздохнув, священник выпрямился. Глаза его сверкнули, выражение лица сделалось решительным.
— Благословляю тебя на победу, сын мой! – твердо произнес он. – Словом или мечом! Ради жизни и лучшей доли для всех!
* * *
На холмах развернули полевой госпиталь – три десятка человек, хоть немного сведущих во врачевании, под началом лекаря Хосе Морено.
— Что можем – то сделаем, друзья, – сказал старый марран. – Имейте в виду, всех спасти не сумеем. Трем десяткам не исцелить всех там, где несколько тысяч принимаются убивать и калечить друг друга. Будем усердны. Будем терпеливы.
Напоследок Морено вышел из шатра. Лекарь оглядел лагерь жителей Эль Мадеро.
— Ой-вэй![16] – вздохнул старик. – Тут целый народ!
Здесь же к Морено подошли его жена и дочери. Старик крепко обнял родных.
— Людям страшно, – сказала пожилая женщина. – Сумеем ли мы переправиться?
— Верь в лучшее, Роза, радость моя, – ответил лекарь. – Командор – человек чести. А нашему народу не привыкать к изгнанию. Нам ли не знать, что исход – еще не смерть? А этой земле, что была нашим пристанищем, мы еще поклонимся напоследок, облегчив страдания раненых. Я хочу верить, что сумеют договориться миром и вся подготовка к битве останется-таки предосторожностью.
«Не знаю, куда и зачем летят орлы, – подумал Морено, возвращаясь в госпиталь. – Но воронов на поле близ Пуэрто-де-Сантьяго слетелось предостаточно…»
* * *
И сейчас, много лет спустя, я продолжаю сожалеть о том, что не могу подробно описать переговоров и того, что последовало за ними. Я пишу эти строки много позже. Что-то вспоминаю сам, что-то – со слов очевидцев, которых сумел найти. Даже дон Карлос описал события по-военному сухо и коротко, а ведь он видел не в пример больше, чем я.
Переговоры с алькальдом Пуэрто-де-Сантьяго я видел ближе многих – сеньоры офицеры взяли меня с собой. Я, к своему стыду, успел забыть многое, так как писать на месте, по свежей памяти, не мог, а снова взяться за перо сумел совсем нескоро. И не повторить мне, и не придумать заново тех слов, что прозвучали с обеих сторон. Скажу лишь, что на месте алькальда я поверил бы генералу де Альварадо и его бравым капитанам, рвущимся оправдывать дарованное государем прощение и немедленно отправиться крестовым походом на Магриб, чтобы служить Островному Королевству. Я поверил бы генералу, а также жалованной грамоте с королевской печатью.
Однако грамота, как всякий закон, есть лишь слова, красиво написанные на бумаге, а слово имеет силу лишь тогда, когда человек пожелает исполнить его. Алькальд исполнить не захотел. Не помогла даже гербовая бумага, что уж, даже предложение благодарности, сделанное мудрым падре Бенедиктом. Этот мерзавец на королевской службе (я позабыл его имя и помню лишь графский титул) как будто упивался своей возможностью захлопнуть портовые ворота перед носом у людей, учтиво просивших содействия. Даже теперь меня коробит, когда я думаю, как жилось горожанам под властью такого сановника. Поистине тщеславие и жестокость, помноженные на спесь, дают страшный результат. В тот день результатом стала битва.
Я считаю своим долгом описать ее, ибо может статься, что мои строки будут единственным свидетельством того кровавого дня. Я постараюсь показать ее настолько ярко, насколько смогу, и пусть пытливые умы будущего размышляют о том, возможно ли было избежать кровопролития. Я находился там в тот день и много думал об этом после. Я говорю: «Нет, это было невозможно». Ибо грубую силу одолеет лишь сила, помноженная на благоразумие.
Добавлю лишь, что мы готовились к такому повороту событий. Когда стало ясно, что добрым словом ничего нельзя добиться, дон Карлос, обычно немногословный, но удивительно острый на язык, не то что задел – опрокинул и перемолол в труху самолюбие алькальда, не произнеся при этом ни слова клеветы или оскорбления. После такой прощальной речи тот и думать не мог об обороне, ибо сам жаждал нападения, благо готовые к бою роты стояли у него за спиной.
Алонсо де Вега.
История восстания в Южном уделе
Островного Королевства
