Книга Тирания веры, страница 194 – Ричард Суон

— Вы – подонок, – рявкнула я, садясь. Затем сплюнула на пол.

— Хелена… – начал Брессинджер.

— Молчи, не начинай! – прикрикнула я на него.

Никто ничего не сказал. Я с трудом поднялась на ноги и ударила Дубайна по руке, когда он подошел, чтобы поддержать меня. Затем я быстрым шагом покинула камеру, прошла по коридору и пинком распахнула дверь.

— Кровь богов! – воскликнула шериф Раганхильдис, чуть не расплескав миску с похлебкой, которую несла в руках. – Казивар вас раздери, что вы здесь забыли?

Я кивком указала на миску.

— Это для Арнульфа?

Совершенно сбитая с толку, она ответила:

— Да. Почему вы спрашиваете?

— Еда ему больше не понадобится. Он мертв.

Миновав старуху, я покинула тюрьму.

Уже проходя через разрушенные ворота, я услышала ее гневные крики.

«Пастух, который прячется от волка, обречен помереть с голоду».

СОВАНСКАЯ ПОСЛОВИЦА

Позже мы примирились – в какой-то степени, – однако мое доверие ко всем троим было непоправимо подорвано. Я презирала Вонвальта, ведь он, как мне тогда думалось, предал все, на чем строились наши узы. Впрочем, со временем я смогла посмотреть на произошедшее иначе.

Мои отношения с Брессинджером не ладились уже несколько месяцев, а после того, как он не помешал Вонвальту беспричинно убить Арнульфа и без зазрения совести бросить меня в царство безумия и кошмара, наша некогда крепкая дружба испортилась окончательно. Мне было больно от того, что мы так отдалились друг от друга, ведь я знала, что Дубайн – хороший человек, и за два с половиной года нашего знакомства мы вместе пережили множество радостных моментов. Но Брессинджер был беспрекословно предан сэру Конраду, а я считала, что никто в здравом уме не должен столь слепо следовать чьим бы то ни было приказам. Никто не может быть выше критики или порицания, ибо никто не совершенен. Хотя было время, когда я считала Вонвальта совершенным.

На сэра Радомира я затаила обиду по той же причине, что и на Брессинджера, ибо он тоже остался в стороне. Впрочем, сердиться на них было трудно, поскольку и Вонвальт, и Брессинджер, и сэр Радомир послушно отправились на войну, когда того потребовал Император; вероятно, они даже пошли сражаться против своей воли, по велению долга или какой-то другой силы, что способна заставить людей опуститься до подобного варварства. По этой причине они не терпели тех, кто отказался взвалить на себя то же бремя – особенно в столь однозначной ситуации, как нападение на родной город. И, возможно, Вонвальт был прав; возможно, с точки зрения права наказание шерифа Раганхильдис было пустым звуком и Арнульф в самом деле поплатился жизнью законно. Однако то, что закон позволяллишить его жизни, не означало, что он был обязанее лишиться. Это походило на убийство ради убийства. Я не сомневалась – если бы Вонвальту не понадобился мертвец, чтобы отправить меня в иной мир, Арнульф все еще был бы жив. И то, что он погиб, казалось мне непростительным.

Может быть, ты, читатель, считаешь меня чересчур категоричной. Может быть, я идеалистична или была такова, потому что считала, будто закон, мораль и этика должны идеально гармонировать друг с другом. Но я не была ханжой и не думала, что жизнь одного человека, десяти или даже ста могут быть важнее ста миллионов жизней. В конце концов, люди гибли непрестанно, по самым разным причинам, и зачастую несправедливо. Но тем важнее мне казались те смерти и те убийства, которые мы моглипредотвратить.