Книга Испытание империи, страница 169 – Ричард Суон

Мы дошли до угла и повернули на север, с улицы Креуса на Велеврийскую, и вскоре вышли к широкой площади, что раскинулась к западу от храма Немы. Там мы снова остановились. На площади толпились люди, и в дальней ее части был возведен эшафот. На возвышении стояли два десятка человек, мужчин и женщин. Горожане глумились над ними и забрасывали чем попало, как это было принято в Сове, – овощами, фруктами, камнями и отбросами. Кто-то на эшафоте стоически сносил это словесное и физическое поругание, другие кричали в ответ, и лица их были красными от напряжения и злости. Некоторые просто обмякли – хоть и не настолько, чтобы затянулись петли, – тихо рыдали и мочились в штаны.

— Подкормка для загробного мира, – проговорил сэр Радомир.

Перед эшафотом выстроились в шеренгу солдаты имперской гвардии, а позади него – городская стража. Часть отбросов попадала и в них, но все стояли молча и неподвижно, как истуканы.

— Эй, – сэр Радомир не столько похлопал, сколько толкнул в плечо стоящего с краю человека.

Тот сердито обернулся.

— Чего?

— Что там творится? – Шериф кивнул в сторону эшафота.

— Вешают млианаров, – ответила я за человека.

Оба повернулись ко мне. Я вытянула руку и указала на одного из несчастных на эшафоте. Это был Радослав Гаутвин, тот самый, что несколько месяцев назад выступал с нелепыми дикими заявлениями в Сенате. Тогда, глядя, как он исторгал свои абсурдные обвинения и наслаждался вызванным возмущением, я прониклась ненавистью к нему, если не сказать отвращением. Теперь он был просто жалок.

Другие выглядели не лучше. Подавляющее большинство составляли патриции, но были среди них и несколько независимых. Впрочем, их объединяло одно: всем им предстояло умереть.

Какой-то чиновник от городской стражи зачитал список обвинений, сводившихся в большинстве своем к государственной измене. Место Правосудия сбоку от эшафота занимал тюремный надзиратель.

— Вот и поделом, – сказал сэр Радомир. – За весь тот бардак, что они устроили, и людей, которых они убили своей болтовней.

Я кивнула, скорее машинально. Возненавидеть млианаров было нетрудно. Ведь они преследовали исключительно личные интересы, говорили то, что было выгодно им, как бы гнусно это ни звучало. Именно млианары бесповоротно сместили общественный дискурс, открыто заговорив о тех вещах, которые сованцы, известные своей беспристрастностью, искореняли веками. Млианары взбаламутили народ, и люди пошли на поводу своих политических лидеров, устроили бунт, пошли грабить и мародерствовать. Млианары были виновны в сложившемся положении в равной степени с Клавером и его храмовниками.

Прозвучал приказ, и под ногами у млианаров провалились люки. Кому-то, примерно половине, сломало шею – они умерли мгновенно. Одного прошлось обезглавить – веревка на виселице оказалась слишком длинной. Остальные какое-то время задыхались.

Глядя на них, я задумалась: если их казнь приносит удовлетворение, можно ли назвать это лицемерием. Убийство решало много проблем, но порождало и новые. Угроза смертной казни не удерживала людей от совершения преступления. Убийства и мятежи не прекращались, хоть убийц и мятежников ждала смерть. Даже перспектива пытки не останавливала заговорщиков.

Как же тогда поступать с такими людьми? На этот вопрос нет ответа. Можно упрятать их в тюрьму до конца дней, но ради чего? Убийца мог раскаяться, но изменник никогда бы не исправился. Так для чего держать его в тюрьме? Чтобы заставить непрерывно думать о совершенных преступлениях и тем самым пробудить угрызения совести и сочувствие? Или ради наказания? А может, того и другого? Если преступник в конечном счете умрет в тюрьме, почему бы не убить его сразу, избавив государство от расходов на его содержание?