Книга Уходя, закройте двери, страница 105 – Екатерина Соболь

— Хотелось перевернуть страницу. Это что, преступление? Я слишком рано завел семью и сам-то пожить тогда еще не успел.

Во мне разверзалась бездна, с каждой секундой все глубже. От родителей хочешь слепой любви, и когда не получаешь ее… Не знаю, какое выражение лица у меня было, но отца оно разозлило окончательно.

— Знаешь, я тоже был молодым, любил стихи, красоту, стал архитектором, чтобы создавать здания вроде этого. – Он махнул рукой на мраморную лестницу. – Но реальность любого сломает. Все мечты разбиваются. Работаешь, не спишь ночами из-за детей, а когда еще и не везет, это невыносимо. – Отец приближался ко мне, продолжая говорить, а я замерла на месте, как животное в свете фар. – Легко выдавать праведные тирады, когда ты молод, но однажды рутина и тебя погребет. Давай поговорим нормально. Власти в этом мире нам обоим хватит, если справедливо ее поделить.

Он остановился в нескольких шагах от меня, и я почувствовала себя такой же бессильной, маленькой и несчастной, как в тот день, когда он втолкнул меня в комнату и закрыл дверь.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошла. – Голос у меня звенел. – И я не позволю тебе больше ничего у меня отнять!

Последнее слово отдалось отчаянно громким эхом от всех стен, от него содрогнулось все здание. Гудвин настороженно огляделся – и сделал еще один шаг ко мне.

— Милая моя, успокойся. В здании сейчас сто пятьдесят моих людей и трое стражников. Четверо, считая тебя. На твоем месте я бы…

Что бы он сделал на моем месте, я не узнала. Меня оглушила бессильная, бешеная ярость. Мои маленькие трагедии ничего не значили для отца, и больше мне не нужно его разрешение – ни на что. Раздался пронзительный звон, мне показалось, весь мир взлетел на воздух, но это были просто стекла. В холл выходит семь окон: зал стражников, кабинет Павла Сергеевича, огромное окно, похожее на глаз доброго чудовища. Они разлетелись, как от ударной волны, – и осколки полетели в отца. Он закрыл голову руками, и этот беспомощный жест заставил меня остановиться.

Гудвин медленно отнял руки от головы и посмотрел на сотни осколков, замерших вокруг него. Острые, как иглы, они были направлены на него, но так и зависли в воздухе. Из огромного разбитого окна тянуло сквозняком, красный свет заката теперь беспрепятственно проникал в комнату, отражался от битых стекол. Они сияли, как драгоценности.

Каждая клетка моего тела ныла от горькой злобы – и здание будто почувствовало ее вместе со мной. Весь мир вздрогнул и подскочил, как замок, построенный из детских кубиков. Отец правит этим миром, но я могу отнять у него все. Тогда я позволила ему скрыться от меня здесь, бросить меня, но больше нет, хватит.

Стена за моей спиной затрещала, и хруст камня отдался у меня во всем теле. Один из гигантских светильников у основания лестницы закачался и рухнул, разбив под собой плитку. В воздухе вдруг появился новый запах – а я все-таки учусь в строительном колледже, и моих убогих знаний хватило, чтобы понять, из чего этот запах состоит. Мазут, солярка, креозот. Озон, уголь, гарь. Поблизости раздались голоса, звук катящихся по плитке колесиков чемодана. Кто-то бежал.

Раздался приятный звуковой сигнал: «пам-та-да-да-дам». Механический женский голос произнес: «Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на скорый поезд номер сто пятьдесят семь Санкт-Петербург – Москва, отправление в…» Стены зала вокруг нас начали осыпаться, превращаясь в голубые хлопья из того же материала, что и призрачные двери. Но волшебство, прекрасное и доброе, заставлявшее их сиять, исчезло. Мутно-голубые хлопья падали, как снег. За ними все яснее показывался тот же зал, только в нем появились спешащие по своим делам люди с чемоданами. Они не замечали нас. Не замечали разбитых стекол, висящих в воздухе. Повторился мелодичный звуковой сигнал, с которого в моем мире – обычном мире – начинаются объявления на вокзалах.