Книга Двери больше не нужны, страница 83 – Екатерина Соболь

— Весьма вероятно, – признала я. Как сказал Павел Сергеевич, правда лучше, чем неизвестность. – Город не спасти. Он трещит по швам, и в любую секунду эти швы порвутся.

— Что ж, я даже не потрясен, – философски произнес Вадик. – Наконец-то отдохну. Не спал нормально уже месяца три.

Белла и Павел Сергеевич так и стояли, обнявшись, но тут наконец Белла словно очнулась и сделала шаг в сторону. Вадик махнул рукой:

— Да не стесняйтесь, все про вас знают.

Он безнадежно сжал переносицу и затих.

— У меня есть идея, – сказала я в наступившей тишине.

Люди – вот что главное в любом городе. Не камни, не мостовые, не музеи. Люди с их домашними делами, мечтами, надеждами. И если я смогу спасти хоть несколько из них, это будет лучше, чем уныло следить, как они гибнут, испуганные и без надежды на помощь.

Граница между мирами сплетена из тонких сияющих ниточек – не такая уж непреодолимая преграда. Что, если я могу… Я длинно выдохнула и постаралась почувствовать все сразу: любовь, гнев, страх смерти, печаль, сочувствие, нежность. Не делить их на плохое и хорошее – просто ощущать полностью, как в тот момент, когда они помогли мне вернуть воспоминания. Все вокруг снова засияло синим.

Где-то там Ева, она единственное, что мне дорого в мире снаружи. Я вытянула перед собой обе руки и осторожно, стараясь не разорвать ни одной нитки, раздвинула их плетение. Оно тягуче расширилось, подчиняясь моим рукам, и в прорехе сквозь мерцающее синее марево я увидела Еву. Она сидела на кровати в своей комнате, одетая в ночную рубашку, и сосредоточенно раскладывала на одеяле карты таро. Вид у нее был довольно безумный, лицо опухшее, но как же я рада была ее видеть. Она дома, в порядке, от горя и тревоги не умерла. Ева нас не замечала, но, обернувшись к остальным, я поняла: они тоже ее видят.

— Моя сестра, – шепотом сказала я, будто могла ее потревожить, хоть и знала: она не услышит, между нами сейчас нечто куда большее, чем расстояние.

— Обалдеть, – сказал Вадик, завороженно глядя на Еву. – Передашь ей, как мне жаль, что я ее ударил?

— Ты уходишь, – понял Антон, и у меня сердце сжалось от того, как ему больно от собственных слов. – Я… Я понимаю. Это правильно.

Я старалась не смотреть на него с тех пор, как он явился, чтобы моя решимость не пошатнулась, но сейчас посмотрела. Мне захотелось остаться и целовать его, пока у меня не заболят губы, но куда важнее сейчас было его спасти.

Вадик подошел к аккуратной прорехе в ткани мира и с профессиональным любопытством запустил туда ладонь. Сияние мягко замерцало. Боли оно явно не причиняло, руку Вадик не отдернул. Белле тоже стало интересно, и она повторила его движение. Потом Павел Сергеевич. Эти трое посвятили пятнадцать лет сияющим дверям и сейчас втроем возились вокруг незнакомого объекта, как дети.

— Вообще не холодное, – восхитилась Белла. – Никогда не видела ничего подобного.

Антон, конечно, не мог остаться в стороне от таких развлечений. Пока он преодолевал расстояние до прорехи, я шла рядом, чтобы он мог на меня опереться, если захочет. Конечно, он из гордости не сделал этого. Антон запустил руку в прореху и вскрикнул, отдернув ее так, будто обжег. Я нахмурилась. Он упрямо повторил движение – и отпрянул всем телом. Мало того: там, где он касался сияния, оно вспыхнуло яростными, ослепительно-синими всполохами.