Книга Двери больше не нужны, страница 66 – Екатерина Соболь

Та тихая испуганная девчонка, которая вышла погулять во дворе тайком от отца. Та малышка, которая плакала на Витебском вокзале, а добрый мальчик поделился с ней конфетой. Всесильная супер-Таня, которая закрывала и открывала любые двери. И та, которая не помнила ничего о своем волшебном городе. Сейчас кто-то любил меня, и это придало мне сил хоть на секунду полюбить себя. На один сияющий, восхитительный момент я без всякой обиды и злости ощутила себя всеми Танями одновременно, даже теми, от которых пыталась избавиться: и офисной тихоней, и влюбленной идиоткой, и перепуганной девочкой, которую отец запер в комнате, потому что она…

Запер, потому что она…

Она не слушалась. Убежала на улицу, а во дворе гулял мальчик, который ей нравился.

Убежала, а потом отец вернул ее. Втолкнул в комнату, девочка влетела в елку, стеклянная игрушка в виде снежинки разбилась и распорола ей руку. Ладонь вспыхнула болью от воспоминаний, и я тихо застонала, а потом поняла, что боль новая: сейчас мою руку сжимают так же. Кто-то вознамерился переломать мне кости, лишь бы я сделала то, что он хочет. Пока спасало то, что все действовали бестолково и несогласованно, мешали друг другу, чужие потные руки соскальзывали с моих, и я не давала кулаку сжаться полностью.

Вадику наконец удалось оттащить от меня Антона. Горячее давление чужих губ на мои исчезло, и я как будто вынырнула из-под воды, увидела сразу все. Перекошенные от страха и ненависти лица висевших на мне людей. Красный след на папиной щеке и его спокойные глаза. Убедившись, что Антона убрали, папа подполз ко мне, отстранил руки остальных и сам до хруста сжал мои пальцы вокруг лошадки.

— Прощай, Танечка, – тихо сказал он, больше не изображая голос заботливого отца.

Я почувствовала, как ломается артефакт, и закричала так, что в зале разлетелись стекла – со всей яростью, со всем отчаянием, которых не хватило в прошлый раз, в темном подъезде, чтобы отвоевать у отца свою жизнь, свою магию, свои воспоминания. Хотелось уничтожить артефакт, папу, всех, кто пытался сломать мне пальцы. Никому больше не позволю сделать такое со мной.

Меня накрыла волна отчаянной ярости, я продолжала кричать на одной ноте, уже чувствуя, что опоздала, бороться поздно, артефакт сломан, сейчас я раз и навсегда перестану хоть что-то чувствовать. Я ждала боли от осколков, которые вопьются мне в ладонь точно как тогда, в подъезде, – но боль так и не пришла.

Я сипло вдохнула и вдруг почувствовала, что меня никто не держит. Рука ныла, я отупело глянула на нее. Остатки артефакта стекали по ней, как искристая вязкая жидкость. Артефакты всегда ломаются на осколки, те впитываются в кожу и исчезают, тогда артефакт и начинает действовать – но в этот раз осколков не было. Лошадка, уже расколотая на куски, не впитывалась в мою руку, а таяла, как нагретое в микроволновке желе.

Вокруг было тихо. Я подняла глаза и увидела: разлетелись вовсе не стекла. Окна были целенькие, а вот сам зал… С потолка, стен, даже мебели сыпались бесплотные хлопья, похожие на тускло-голубой снег. Оглушительный звон, как от бьющегося стекла, уже стих – видимо, с этим звуком сломалось что-то в самой ткани мира. Моего мира, потому что создала его я, а вовсе не отец. Он отнял у меня воспоминания, отнял волшебную силу, которая могла спасать, лечить, восстанавливать сломанное.