Книга Эобара, страница 23 – Владимир Орестов

Рубец на шее от кипящего масла, которое никто никогда не проливал? Рубец, который, как ему кажется, и даёт способность осознавать? Идёт туда же – в область лишних и мешающих жить вопросов.

Какой-то частью себя Леонид надеялся, что, возможно, он никогда и не найдёт на них ответов.

Интересно, что ни тогда, ни позже он ни единым словом не обмолвился никому о ни о своих осознаниях, ни даже о своих кошмарах. Никому, даже Сашке. Что-то останавливало его каждый раз, стоило ему попытаться заговорить об этом.

Повлиял ли дар на выбор будущей специальности? Вероятно, да. Нет, пациенты, которым грозила скорая гибель встречались везде.

Но, во-первых, в реанимации их было больше.

А во-вторых, выбирая специальность, Леонид искренне надеялся, что звание реаниматолога позволит ему давать неочевидные и даже абсурдные на первый взгляд указания другим врачам без какой-либо угрозы для своей тайны.

Леонид ошибся, как никогда. Его секрет, с трудом продержавшийся то время, пока он обучался в ординатуре, был раскрыт в считанные месяцы, стоило ему выйти на отделение полноправным врачом.

Его коллеги-реаниматологи, к счастью, отнеслись к его особенностидостаточно прагматично – пытались делать вид, что ничего странного в Леониде нет, но при этом вовсю пользовались его даром предвидения. Зато по отделениям клиники ходили слухи – один другого противнее. О «сглазах», «проклятии», «чёрном глазе». Разговоры неприятные, а главное, совершенно несправедливые.

Более неприятными были только взгляды врачей с отделений.

Никто на самом деле не любит непонятное, не любит мистику, когда сталкивается с ней не на страницах книги, а в реальной жизни. Все, и в том числе доктора. В особенности доктора!

Леонид знал, что разговор о его увольнении поднимался неоднократно. Также он знал, что Василий Михайлович защищал его, как только мог. Но до этого дня он никогда не видел такого взгляда у заведующего: грустного и неуверенного, словно Василий Михайлович впервые осознал, что он абсолютно не знает, кто на самом деле работает на его отделении.

3. Василий Михайлович откашлялся и, наконец, заговорил:

— Лёня, я знаю тебя уже почти четыре года. Ты – хороший врач, уже – хороший врач, невзирая на твой мизерный, уж прости меня, опыт. И я не учитываю сейчас твои… особенности, – последнее слово далось ему явно с большим трудом. Заведующий вновь тоскливо покосился в окно, за которым начинался тоскливый питерский дождик. – Но, Лёнь, - Василий Михайлович решительно хлопнул руками по столу, – я начинаю тебя бояться.

Леонид открыл рот, но заведующий жестом велел ему молчать:

— Дай мне договорить. Во-первых, я не верю в те бредни, которые ходят по клинике. Во-вторых, Лёнь, не знаю, как ты это делаешь и совершенно не хочу это знать, но ты действительно способен диагностировать совершенно неожиданные вещи одним взглядом. Молчи! Я сказал, что ничего об этом знать не хочу. Но сегодняшняя ситуация – это уже что-то другое. Ты не приходил в себя десять минут.

Леонид вздохнул и пожал плечами:

— Так уж вышло. Извините, что напугал.

Василий Михайлович посмотрел ему в глаза:

— Лёнь, – ласково, слишком ласково сказал Василий Михайлович, – ты когда-нибудь видел свои приступы со стороны?

Леонид покачал головой.

Цербер кивнул: