Книга Души моей палач, страница 55 – Ульяна Соболева

Боже, как он мог вынести это?

— Чувствуешь? — спрашивает он хрипло, накрывая мою руку своей. — Чувствуешь, каково это было?

— Да, — шепчу сквозь слёзы. — Боже, да.

— Теперь понимаешь, почему не могу отпустить? — Притягивает меня ближе, зарывается лицом в мои волосы. — Ты — первая, кто пробился сквозь стекло. Первая, чьё прикосновение я почувствовал. Первая, кто сделал меня... человеком.

Обнимаю его — крепко, отчаянно, как будто могу своим теплом заполнить всю пустоту двух десятилетий.

— Больше не одинок, — говорю в его грудь. — Слышишь? Больше никогда не будешь один.

Руки сжимаются на моей спине — так крепко, что больно. Но не прошу ослабить. Понимаю — ему нужно держаться. Нужно якорь в реальности.

И я буду этим якорем.

Стоим так долго. Минуты текут, превращаясь в вечность. Его дыхание выравнивается, тело расслабляется. Напряжение медленно уходит.

— Можно остаться? — спрашивает он наконец. — Здесь. С тобой. Хотя бы до рассвета.

Опасно. Безумно опасно.

— Да, — отвечаю без колебаний.

Веду его к кровати — узкой, жёсткой, совсем не подходящей для принца. Но он ложится без жалоб, притягивает меня к себе.

Лежим лицом к лицу, в волоске друг от друга. Его рука лежит на моей талии. Моя — на его груди, чувствуя биение сердца.

Живое. Сильное. Настоящее.

— Расскажи мне, — шепчет он. — Про ту жизнь. Ту, что была до.

— Зачем?

— Хочу знать всё. Каждую деталь. Каждую песню. Каждый момент, который сделал тебя... тобой.

Никто никогда не интересовался моим прошлым. Для всех я просто пешка в политической игре.

— Хорошо, — соглашаюсь. — Слушай.

И рассказываю.

О России. О снеге, такого здесь не бывает — белый, пушистый, скрипящий под ногами. О сценах, где пела перед тысячами людей. О страхе перед каждым выступлением. О мгновениях триумфа, когда аплодисменты накрывали волной.

О матери, умершей от рака. Об отце, спившемся после её смерти. О том, как музыка стала единственной семьёй.

О сталкере, который преследовал три месяца. О ноже, вошедшем в сердце. О холоде смерти и свете перехода.

Он слушает молча, не перебивая. Только иногда сжимает сильнее, когда история становится болезненной.

— Значит, ты действительно умерла, — говорит он, когда заканчиваю. — Это не метафора.

— Умерла. И переродилась здесь.

— Почему именно здесь? Именно сейчас?

— Не знаю. — Касаюсь его лица. — Может, судьба. Может, просто случайность. Но... не жалею.

— Даже после всего, что я с тобой сделал?

— Даже после этого. — Улыбаюсь грустно. — Потому что ты дал мне то, чего не было в прошлой жизни.

— Что?

— Цель. В России я пела для славы, для денег, для аплодисментов. Здесь... здесь пою, чтобы вернуть тебе душу.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Потом наклоняется и целует — нежно, благоговейно, как целуют священную реликвию.

— Ты слишком хороша для меня, — шепчет в мои губы.

— Глупости.

— Правда. Я монстр. А ты...

— Я не святая, — перебиваю. — Эгоистка, которая держится за тебя, потому что ты — единственный, кто заставляет чувствовать себя живой в этом странном мире.

— Значит, мы оба эгоисты.

— Значит, подходим друг другу.

Целуемся снова. Медленно, исследуя. Его рука скользит по моей спине, оставляя след огня. Моя зарывается в его волосы — мягкие, как шёлк.

Хочу большего.

Но знаю, что не сейчас. Не так.