Книга Души моей палач, страница 51 – Ульяна Соболева

Словно я держу не живого человека, а куклу.

— Почему ты так говоришь? — выдыхаю. — Зачем?

— Потому что хочу понять правила, — отвечает ровно. — Три дня назад вы назвали меня инструментом. Рабыней. Ничем. Хорошо. Я приняла. Но тогда объясните — зачем вызывать ничто? Зачем прикасаться к инструменту вне его использования?

— Потому что ты не ничто!

— Но вы так сказали. При всём дворе.

— Я лгал!

— Зачем?

Вот оно. Вопрос, на который нет хорошего ответа.

— Чтобы защитить тебя, — выдавливаю сквозь зубы.

Впервые за разговор в её глазах появляется эмоция. Недоверие. Потом — горькая усмешка.

— Защитить? Унизив при всех? Заставив носить цепь рабыни?

— Да! Потому что если бы дядя узнал, что ты мне важна, он убил бы тебя!

— А какая разница? — Голос всё такой же ровный, но теперь в нём слышится что-то острое. — Быть убитой ножом или медленно умирать от унижений?

— Это не одно и то же!

— Для меня — одно. — Вырывается из моих рук. — Вы отняли у меня единственное, что было ценным.

— Что? — не понимаю.

— Надежду. — Слово падает как приговор. — Я верила, что под жестокостью есть человек. Что если петь достаточно красиво, любить достаточно сильно, терпеть достаточно долго — вы станете лучше. Но я ошибалась.

Нет...

— Ты не ошибалась...

— Ошибалась. — Отступает на шаг. — Вы не хотите меняться. Хотите оставаться монстром, но иметь рядом кого-то, кто будет смягчать одиночество. Удобно, правда? Иметь игрушку, которая даёт ощущения, но не требует ответственности.

— Это неправда!

— Тогда докажите.

— Как?!

— Выбрав. — Она смотрит прямо в глаза, и пустота в её взгляде трескается, показывая боль под ней. — Выберите между тем, чтобы быть жестоким принцем, которого все боятся, и тем, чтобы быть человеком, которого... могут любить.

Выбор.

Она просит меня выбрать.

Но как выбрать, когда каждый вариант кажется потерей?

— Я не могу...

— Тогда отпустите меня. — Голос ломается — первая трещина в её маске. — Пожалуйста. Если хоть капля того, что чувствовали тогда, в лесу, когда умирали, осталась — отпустите. Отправьте в другое крыло дворца. В другую провинцию. К чертям, в другую страну. Но прекратите это.

— Что именно?

— Притворяться, что между нами ничего нет, а потом вызывать, чтобы... чтобы что? — Слёзы. Первые слёзы за три дня наконец прорываются. — Я не могу больше. Не могу любить того, кто в один день говорит, что я его причина жить, а в другой — заставляет стоять в цепи перед всем двором!

Любить.

Она сказала "любить".

В настоящем времени.

Значит, ещё любит. Несмотря ни на что.

Что-то внутри ломается окончательно. Не трещина — взрыв. Плотина, сдерживавшая три дня, рушится, и всё, что я пытался похоронить, выплёскивается наружу.

Три шага — и я рядом. Руки хватают её лицо, пальцы зарываются в волосы.

— Не могу отпустить, — выдыхаю в её губы. — Пытался. Богами клянусь, пытался. Но не могу.

— Тогда что...

Целую её.

Прерываю слова губами — резко, отчаянно, без всякой нежности. Это не поцелуй любви. Это поцелуй ярости — на неё, на себя, на весь мир, поставивший нас в эту невыносимую ситуацию.

И мир взрывается.

Вкус. Впервые за жизнь чувствую вкус. Соль её слёз, сладость губ, горечь отчаяния. Всё смешивается в коктейле настолько интенсивном, что кружится голова.

Тепло. Её губы горячие, живые, такие отчаянно живые. Жар перетекает из её рта в мой, растекается по телу, поджигает кровь.