Книга Души моей палач, страница 32 – Ульяна Соболева

А для меня?

Для меня это была смерть. Смерть последних остатков надежды на то, что между нами может быть что-то большее, чем отношения господина и рабыни.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Боль в груди такая острая, что хочется кричать. Но вместо крика из горла вырывается звук — тихий, почти неслышный.

Мелодия.

Не знаю откуда она берётся. Может быть, из глубин памяти Арины Волковой. Может быть, из души Ли Яньхуа. А может быть, из того места, где две души слились в одну.

"В тёмной комнате одна,

Слёзы капают до дна,

Боль в груди как острый нож,

Что на смерть саму похож..."

Пою тихо, едва слышно. Не для него — для себя. Чтобы заглушить боль, чтобы найти хоть немного покоя в этом холодном мире.

"Унижение как яд

Растекается назад,

Но душа ещё жива,

Хоть забрал он все права..."

Слова рождаются сами собой, мелодия плывёт в ночной тишине. И впервые за часы я чувствую что-то, кроме боли. Облегчение. Словно музыка вымывает грязь из души.

Вот кто я на самом деле. Не служанка. Не игрушка. Певица.

Певица, которую не смогли сломать ни смерть, ни предательство, ни унижение.

Пою дольше, позволяя голосу окрепнуть:

"Демон думает, что злом

Можно сердце взять в полон,

Но забыл он об одном —

Песнь сильнее, чем излом..."

И вдруг понимаю — он слушает.

Не знаю как, но чувствую это всей кожей. Его присутствие где-то во тьме, его внимание, направленное на мой голос. Может быть, стоит у своего окна, как и я у своего. Может быть, цепляется за каждую ноту, как я цеплялась за его музыку.

Пусть слушает.

Пою громче, не скрываясь:

"Золотые глаза лгут,

Что не знают, что зовут,

Но за ледяной стеной

Бьётся сердце неземной..."

Голос звенит в ночи, отражается от стен дворца, разносится по коридорам. Кому-то из слуг это может не понравиться, но мне всё равно. Сейчас я не служанка принца Лэн Цзюе.

Я Арина Волкова, международная певица.

И я пою для того, кто разбил мне сердце.

"Можешь тело растоптать,

Можешь душу унижать,

Но не сможешь отнимать

То, что Бог хотел мне дать..."

Мелодия становится сильнее, увереннее. В ней больше нет только боли. Есть вызов. Есть гордость. Есть что-то неукротимое, что не смог сломать даже он.

"Я останусь, кто есть я,

Пусть судьба моя крива,

Голос мой звучать не смеет,

Но душа моя живее..."

Заканчиваю на высокой ноте, которая парит в воздухе долгие секунды. Тишина после песни кажется оглушительной.

И в этой тишине слышу звук.

Медленные, размеренные шаги по мраморному полу. Кто-то идёт по коридору. Кто-то, чья походка знакома до боли.

Он идёт сюда.

Сердце подпрыгивает к горлу. Неужели моя песня достала его настолько, что он не смог остаться в своих покоях?

Шаги останавливаются у моей двери.

Долгая пауза.

Потом тихий стук — три удара, не требовательных, а почти... просящих?

— Войдите, — говорю я, удивляясь твёрдости собственного голоса.

Дверь открывается, и он входит.

В лунном свете он выглядит как призрак — бледный, прекрасный, нереальный. Одет в простой чёрный ханьфу без украшений, волосы распущены по плечам. Без парадности, без маски величия.

Просто мужчина, который не может спать.

— Ты пела, — говорит он. Не вопрос. Констатация факта.

— Да.

— Громко. Весь дворец слышал.

— Простите, если разбудила.

Он делает шаг в комнату, закрывает за собой дверь. В крошечном пространстве его присутствие ощущается особенно остро.