Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 51 – Вивьен Ламур

— Мышей проверяла, Агаша. Завелись, видно. Поставила ловушку. Всё в порядке, не беспокойтесь. Идите спать.

Она не совсем поверила, я это видела. Но спорить не стала. Только вздохнула, перекрестилась ещё раз и побрела к себе, шаркая тапками по полу, бормоча под нос:

— Чудеса, да и только. Из подвала вылезают… Не к добру это, ох не к добру.

— Агаша, постойте, — окликнула я.

Она остановилась, обернулась.

Я достала из кармана платья фотографию и подошла к ней ближе.

— Нашла это в старом шкафу в подвале. Вы не узнаёте этого человека? Вы дядю знали давно. Может, он приезжал к нему или…

Агаша взяла снимок дрожащими руками, поднесла к лампе. Её лицо побледнело ещё сильнее. Она перекрестилась мелко, часто.

— Ох, барышня… Это господин… господин Пряшников. Они с Петром Сергеевичем дружбу водили. Приезжал часто, подолгу в кабинете запирались. Говорили тихо, чтобы никто не слышал. А потом… это ещё до болезни дяди… пришли люди в форме и забрали его. Прямо отсюда забрали. Пётр Сергеевич велел молчать, никому ни слова.

— За что его забрали? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Кто ж знает, барышня. Смутное время.

Я забрала фотографию, спрятала обратно в карман, как самую ценную улику.

— Спасибо, Агаша. Теперь идите спать. И никому ни слова, как дядя велел. Это важно.

Она кивнула, перекрестилась ещё раз и ушла, бормоча молитву.

Я осталась одна на кухне. Потушила лампу. Фитиль зашипел, дымок потянулся к потолку. Постояла у окна, глядя в тёмное море. Луна уже скрылась за тучами, и вода казалась чёрной, бездонной.

Значит, надо быть ещё осторожнее. Колодец теперь — наша главная тайна. И эта фотография — улика. Уберу её туда же, к сокровищам. Никто не должен знать, кем был дядя на самом деле.

А Ветров… Он оказался надёжным. Спасибо ему за откровенность. Теперь мы связаны не только соседством и его ухаживаниями, но и общей тайной. Может быть, так и нужно. Семья, которую я хочу создать, держится на доверии.

Поднялась в спальню, разделась, легла. Сон пришёл не сразу. Мысли всё крутились, возвращая меня к колодцу, к сундучку, к лицу господина Пряшникова на старой фотографии. Но под мерный шум прибоя, под дыхание моря, которое никогда не менялось, я всё же уснула.

И снилось мне, что я стою на дне того колодца, а сверху падает свет: яркий, белый, не похожий на лунный. И чей-то голос зовет меня по имени.

Чета Медведевых уезжала на рассвете, когда небо над морем только начинало розоветь, а первые солнечные лучи золотили гребни волн. Я вышла провожать их к калитке, и утренний ветер, ещё прохладный и солёный, трепал подол моего платья.

Елена Петровна была неузнаваема: вместо бледной, кутающейся в шаль женщины в первые дни приезда, передо мной стояла та, что успела впитать в себя и море, и солнце, и тишину этого дома. Она сжимала мою руку и тепло, искренне благодарила:

— Вера Ивановна, голубушка, мы и не надеялись, что так поправимся. Вы нас просто выходили, сами того не зная. И ведь вы не врач, а как чувствуете, что кому нужно. Это удивительно. Спасибо вам.

— Вам спасибо, что выбрали наш дом, — ответила я. — Приезжайте ещё. Мы всегда вам рады.

Николай Андреевич, опираясь на трость скорее для виду, добавил с той особенной мужской сдержанностью, когда слова даются тяжело, но идут от сердца: