Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 4 – Валери Овчинникова

Я стояла и смотрела.

Наверное, в кино в такие моменты у героини всё плывет перед глазами, звучит тревожная музыка, пакеты падают на землю, а мир красиво разлетается на осколки. У меня ничего красивого не было. Пакет не упал, потому что в нем были новые колготки, а я слишком хорошо знала цену вещам, чтобы ронять их на мокрый тротуар. Музыки тоже не было. Где-то рядом нервно сигналил водитель, Соня шмыгала носом, Даня замер, а я думала совершенно идиотскую вещь: «Надо было всё-таки купить молоко до детского магазина, теперь придется идти обратно».

Вот и вся трагедия.

Муж целует любовницу, дети смотрят, а ты думаешь про молоко.

Потому что жизнь не спрашивает, удобно ли тебе разрушаться. Ей вообще плевать. У тебя развод намечается? Прекрасно, но ужин-то кто-то должен приготовить.

Максим открыл перед женщиной дверцу машины. Она грациозно села внутрь, придерживая пальцами край пальто. Я никогда так не садилась в его машину. Я обычно закидывала на заднее сиденье пакеты, следила, чтобы Соня не прищемила пальцы, ругалась, что Даня опять наступил на коврик грязными ботинками, и пыталась вспомнить, выключила ли плиту. У меня не было времени садиться грациозно. Грация закончилась где-то между первым декретом и второй ротавирусной инфекцией.

Максим наклонился в салон. Женщина потянулась к нему.

И они снова поцеловались.

В этот раз дольше.

Я почувствовала, как Соня сильнее вцепилась в мою ладонь.

— Мам, — тихо сказала она. — А почему папа целует тетю?

Вот тут что-то во мне треснуло.

Не громко. Без истерики. Без крика. Просто внутри стало очень тихо. Даже слишком. Так бывает, когда дети наконец уснули, посуда помыта, стиральная машина закончила свой вечный круг ада, а ты сидишь на кухне и не понимаешь, зачем тебе вставать со стула.

Я медленно присела перед Соней, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поправила ей шапку. Руки у меня были ледяные. Не знаю, от погоды или от того, что я только что увидела, как моя жизнь официально перестала притворяться нормальной.

— Потому что взрослые иногда делают плохие вещи, — сказала я.

Господи, что за ответ. Просто мать года. Можно сразу медаль. «За вклад в детскую психологическую травму».

Даня молчал. И вот это было хуже всего. Если бы он спросил, закричал, заплакал, мне было бы проще. Но он просто смотрел на машину отца с таким выражением, от которого мне захотелось закрыть ему глаза ладонью. Слишком взрослым. Слишком понимающим.

— Мы домой? — спросил он.

Я поднялась. Ноги были ватные, но держали. Надо же, полезная функция организма. Даже когда душа вывалилась куда-то на тротуар, ноги продолжают работать. Спасибо, ноги. Хоть вы меня не подвели.

— Да, — сказала я. — Домой.

Я не пошла к нему. Не бросилась стучать в окно машины. Не стала кричать на всю улицу, кто он такой и куда ему идти со своей… даже слово в голове не подобрала. Любовницей? Женщиной? Девочкой с идеальной укладкой? Нет, не важно.

Может быть, потом я буду жалеть, что не устроила сцену. Может быть, нормальная женщина должна была бы подойти, открыть дверцу, вытащить эту красотку за дорогой рукав и спросить: «А ничего, что у него жена и двое детей?» Но я стояла с собственными детьми рядом. И у меня не было сил превращать их отца в публичное зрелище.

Он и без этого только что прекрасно справился.