Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 17 – Валери Овчинникова

Я стояла и слушала.

И каждая фраза была как маленькая пощечина. Не потому что я ей верила полностью. Нет. Но потому что она говорила вслух мои страхи. Самые мерзкие, самые липкие. Те, которые я сама боялась трогать. Что я никому не нужна. Что с детьми никто не посмотрит. Что работа мне не светит. Что моя жизнь закончилась, просто я забыла лечь и накрыться простыней.

— Спасибо, — сказала я.

Татьяна Борисовна моргнула.

— За что?

— За мотивацию.

Она нахмурилась, не сразу поняв. А я вдруг поняла. Вот прямо в этот момент. Если я останусь, это будет моя жизнь. Не один плохой вечер. Не кризис. Не ошибка. Моя жизнь. С мужчиной, который может изменить, потом сказать «не имеет отношения к семье». Со свекровью, которая будет объяснять, что меня еще терпят. С детьми, которые вырастут и решат, что любовь выглядит вот так: женщина молчит, мужчина делает что хочет, бабушка говорит «не конец света».

Нет.

Лучше старый дом. Лучше сырость. Лучше полы мыть. Лучше макароны без соуса, чем это.

Я развернулась и пошла в детскую.

— Ты куда? — спросил Максим.

— Будить детей.

— Не смей.

Я остановилась.

Медленно повернулась.

— Максим, не надо мне больше говорить «не смей». Правда. Сегодня плохая ночь для этих слов.

Он замер.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я впервые заметила, что он не просто злится. Он нервничает. По-настоящему. Потому что я не плачу у него на груди. Не прошу объяснений. Не обещаю подумать. Я собираю вещи. Глупо, криво, с панамкой в марте, но собираю. И, кажется, именно это пугало его сильнее, чем мои слова.

Татьяна Борисовна подошла ближе.

— Алина, ты сейчас делаешь ошибку. Большую. Потом приползешь обратно, а будет поздно.

Приползешь.

Я улыбнулась.

Нет, наверное, улыбка вышла такая, что лучше бы я не улыбалась. Потому что свекровь чуть отступила.

— Вот и проверим, — сказала я.

В детской было темно. Соня спала, обняв зайца, лицо у нее было опухшее после слез, и у меня опять сжалось сердце. Даня не спал. Я поняла это сразу. Он лежал на боку, слишком ровно, слишком напряженно. Когда я тихо подошла, он открыл глаза.

— Мам? — прошептал он.

Я села на край его кровати.

— Мы поедем к бабушке Лене. Сейчас.

Он посмотрел на дверь.

— Папа не пустит?

Что-то внутри меня снова треснуло.

Восемь лет. Ему восемь. Он не спросил «зачем», не спросил «почему ночью», не спросил, можно ли взять планшет. Он спросил, пустит ли папа. Господи, что мы за семья такая, если ребенок уже знает, что папа должен пустить.

— Пустит, — сказала я.

— А если нет?

Я погладила его по волосам.

— Тогда я всё равно тебя заберу.

Он сел. Молча. Без капризов. Без вопросов. И от этой его взрослости хотелось выть. Я помогла ему надеть штаны поверх пижамы, нашла толстовку, сунула в рюкзак школьные тетради, потому что понедельник никто не отменял, даже если у мамы личная жизнь сгорела вместе с верой в семейные ценности.

Соня проснулась, когда я натягивала на нее колготки.

— Мам, мы куда?

— К бабушке.

— Сейчас ночь.

— У бабушки пирожки не смотрят на часы.

Ответ был дурацкий, но Соня сонно кивнула, будто это всё объясняло. Дети вообще иногда принимают абсурд лучше взрослых. Взрослым подавай причины, аргументы, юридические основания. Ребенку сказал про пирожки — и всё, логика железная.

Когда мы вышли в коридор, Максим стоял у входной двери.