Книга Вечно ты, страница 32 – Мария Воронова

— Мы делаем все, что в наших силах, – поспешно говорю я, – особенно вы, Регина Владимировна! Если вы признаете его нормальным, ему только хуже будет. Не успеет глазом моргнуть, как окажется в другой больнице, где из него быстренько овощ приготовят.

— Рада, что вы это понимаете. Ну что ж, – она подталкивает ко мне историю болезни, – со спокойной душой пишите, что противопоказаний не выявлено.

Я поднимаюсь:

— Надо хоть для приличия больного посмотреть. В какой он палате?

— Не беспокойтесь, я сейчас позвоню на пост, пусть его сюда приведут.

Регина Владимировна тянется к телефону. Я проверяю свою боеготовность. Все в порядке, фонендоскоп на шее, тонометр в кармане. Хорошо бы он сейчас показал какие-нибудь страшные цифры, но надежды на это мало.

Дверь открывается, и санитар вводит в прошлом генерала, а ныне пациента Корниенко. Первое, что обращает на себя внимание, – это неправдоподобно аккуратный внешний вид. Больничная пижама сидит на Корниенко как китель, брюки из голубой байки кажутся отглаженными, вероятно, провели ночь под матрасом его кровати. Больничные кожаные тапочки начищены до блеска, сам генерал тщательно выбрит и коротко подстрижен. Впрочем, среди военных такое внимание к своему облику не редкость, а скорее правило, Паша тоже очень любил выглядеть красиво и опрятно. Корниенко не оставил старых привычек даже при таких скудных возможностях их соблюдать, значит, психика его в порядке, даже в большем порядке, чем у большинства из нас. Многие бы на его месте опустились, а он держит удар судьбы.

Генерал среднего роста, поджарый, с внушительным римским носом и глазами цвета грозовой тучи. Неброская, но величественная красота северного утеса, такими, наверное, и должны быть бесстрашные военачальники.

По моей просьбе он раздевается до пояса, я достаю фонендоскоп. Слушаю, как ровно бьется сердце, как свободно и легко воздух поступает в мощные легкие, смотрю, как двигаются под кожей сильные мышцы. Чувствую, как гудят в этом теле жизненные соки… Ему бы сейчас на свободе делать какую-нибудь важную мужскую работу, выписывать в небе фигуры высшего пилотажа, отдавать приказ о наступлении, рубить дрова, да лампочку в туалете менять, в конце концов! А после дневных трудов лечь с женщиной и сделать новую жизнь… Но вместо этого он прозябает на больничной койке.

Но все-таки жив. А мой муж, который точно так же был полон сил, – нет.

Справедливо ли это? Генерал нес людям смерть и жив, а Паша спасал жизни – и мертв.

В тщетной надежде укладываю пациента на кушетку и пальпирую живот, но не обнаруживаю ничего, кроме превосходного брюшного пресса. Даже печень нисколько не выступает из-под реберной дуги, что для заслуженных военных в общем-то редкость.

— Все у вас в порядке, одевайтесь, – говорю я строго, стараясь не смотреть в генеральские грозовые глаза. Мне стыдно, будто я виновата, что он такой здоровый.

— Вот видите, Лев Васильевич, – Регина Владимировна мягко нажимает ему на плечо, усаживая на стул посреди кабинета, – мы сделали все, что могли, даже провели дополнительное обследование. Противопоказаний к инсулинотерапии у вас нет.

— Что ж, товарищ врач, приятно слышать, – в голосе совсем не чувствуется сарказма, и от этого ситуация кажется еще более идиотской, чем она есть.