Книга Вечно ты, страница 26 – Мария Воронова

До тридцати еще можно представляться самой разборчивой невестой, прекрасным призом, который достанется только самому лучшему из достойных претендентов, но после… Тут уж каждому ясно, что поезд ушел, приз просрочен, и очень-очень повезет, если найдется дурак, который на него позарится. Вера, во всем привыкшая быть первой, не сумела принять поражение в самом главном женском соревновании, сделалась замкнутой и печальной, даже от отца отдалилась. Официально в семье считалось, что любимица отца – Люда, но с Верой он проводил гораздо больше времени, как с товарищем и коллегой. Прежде они могли до полуночи обсуждать какую-нибудь идею или научную концепцию, подыскивали самый изящный вариант перевода текста, а теперь Вера будто потеряла к работе всякий интерес. Даже стук пишущей машинки из ее комнаты, раньше веселый и ласковый, как мазурки Шопена, сделался унылым, словно осенний дождь, падающий на крышу старого сарая.

Родители встревожились, а когда всегда вежливая Вера начала огрызаться в ответ на самые невинные замечания, хлопать дверьми и не выходить к общему ужину, забеспокоились по-настоящему. Мама с бабушкой даже пригласили на чай папиного одноклассника дядю Мишу, в миру доктора медицинских наук, заведующего кафедрой психиатрии Михаила Лазаревича Койфмана, специально подгадав момент, когда Веры не было дома. Люду не позвали к столу, но через стенку ей было слышно каждое слово. Она знала, что подслушивать нехорошо, но не могла заставить себя прекратить.

— Боюсь, с нашей Верочкой творится что-то неладное, – вздохнула бабушка, – какая-то она стала вялая, раздражительная…

— Ну мало ли, – Михаил Лазаревич беспечно рассмеялся, – с женщинами вообще такое бывает.

— И все же, Мишенька, я попросила бы тебя взглянуть на нее как-нибудь при случае. Все-таки вы с Игорем росли вместе, почти как братья, наши семьи друг другу не чужие…

— Ну так именно! Я ее с пеленок знаю, и уверяю вас, что о такой крепкой психике многие могут только мечтать.

— Ты просто не знаешь, какие у нее нагрузки, девочка живет на пределе возможностей, и я совершенно не удивлюсь, если следствием этого окажется нервное истощение, а то и депрессия.

— Я вас умоляю, – фыркнул Койфман, – человек статью написал, и сразу у него депрессия, да чтобы я так жил! Давно бы уж сам прилег на коечку, а что, в принципе, очень удобно, ноги с кровати спустил, и на работе.

— Тебе все хаханьки, – по паузе, последовавшей за этим, Люда поняла, что бабушка закуривает, что она позволяла себе делать только в самых крайних случаях, – а ребенок чахнет.

— Ну так имеет право, между прочим. Уже и не ребенок давно, мало ли что у нее в жизни происходит. Человек вообще много всякого может переживать, не выходя за границы психической нормы. Вопрос весь в том, насколько он способен при этом адекватно воспринимать мир и самого себя и отдавать себе отчет в своих действиях.

— Ты меня, пожалуйста, прописными истинами не корми. Я за внучку переживаю.

Стукнула форточка, и детские крики со двора стали слышаться более отчетливо.

— Ну что там она у вас? Нечесаная ходит или в кровати лежит целыми днями? Нет? Ну и не переживай тогда! Взрослая женщина, разберется.

— Как она разберется, если у нее депрессия? – воскликнула бабушка за стенкой, и Люде внезапно почудилось в ее голосе что-то театральное.