Книга Сестра молчания, страница 93 – Мария Воронова

Ее окатило ужасом, но даже в полном смятении чувств она заметила, как лицо его дрогнуло. Неужели тоже узнал?

В каком-то тумане она вышла из прокуратуры. Наверное, если бы не Павлова, так и брела бы по улицам города, не желая вспоминать, кто она и что.

И все-таки он ли это? Теперь, когда отпустил первый шок, это кажется немыслимым, невозможным. Тогда ее спасли другие конвоиры. Точнее, почти спасли. Напали двое, один, этот самый Николаенко, успел, второй нет. Ее отвели к большому чекистскому начальнику, который теперь, наверное, тоже расстрелян или в лагерях. Он уговаривал, чтобы она заявила, но Элеонора отказалась. Насильников тогда без долгих проволочек расстреляли бы, а она не хотела проливать чужую кровь. Зато тот начальник разобрался с ее так называемым делом, и ее выпустили, а иначе, наверное, тоже расстреляли бы. Она только попросила тех двоих конвоиров немедленно уволить, чтобы от них не пострадали другие женщины, и чекист обещал.

Не сдержал обещания?

Или ей все-таки померещилось? Пятнадцать лет, пятнадцать лет прошло, а лицо своего обидчика она видела минут пять, а то и меньше. К тому же он хорошенько приложил ее тогда головой об стол.

И его узнавание тоже померещилось. Как он мог узнать ее через пятнадцать лет? Она ведь наверняка была не первой девушкой, которую он насиловал в подвале. Но первой, с которой его поймали… Или не его?

Только он это или нет, не важно. Важно, что память вернула то, что пятнадцать лет хранилось в самом дальнем углу, в самом темном чулане, и Элеонора встретилась наконец сама с собой – обесчещенной и грязной.

Столько лет она притворялась честной и добродетельной матерью семейства, но притворство никогда не сделает тебя тем, кем ты хочешь быть. Измениться можно, только если принять себя такой, как есть, признать свои ошибки и покаяться.

Без этого вся твоя добродетель – грубый грим, который смоется от первого дождя, смажется от первой пощечины.

Она должна была признаться Косте во всем, прежде чем выходить за него замуж. Не только в том, что была любовницей Ланского, но и в этом тоже. Почему она решила, что имеет право оставить при себе эту постыдную тайну?

Элеонора будто провалилась во времени в тот день, голова гудела так, будто ее только что снова ударили об стол, и реальность виделась размытой.

Пришла Павлова, Элеонора покорно позволила увести себя домой, покорно отпустила Надежду Трофимовну, покорно спросила, обедал ли Петр Константинович.

Соня потянулась к ней, но Элеонора не взяла ее на ручки, как обычно, не расцеловала круглые щечки и макушечку. Сейчас ей было страшно трогать девочку своими руками.

Она обожала Сонечку. С тех пор, как они взяли ее, и до сегодняшнего дня Элеонора была счастлива. Казалось, эта малышка сделала неважными все тревоги и заботы. Любя девочку как родную дочь, Элеонора в то же время надеялась, что мать каким-то образом отпустят и она воссоединится со своим ребенком. Такая разлука не пугала ее, не заставляла меньше любить Соню. Каждую свободную минуту она старалась проводить с девочкой, почти совершенно отказалась от ночных дежурств, заступая только в случае крайней необходимости. К счастью, такое случалось крайне редко. Сестры в ее оперблоке все были молодые, жадные до работы, и только радовались лишним сменам.