Книга Дорога, которой нет, страница 35 – Мария Воронова

Ирину вдруг пробрало холодом. Она ведь тоже могла умереть, и едва это не сделала, рожая Володю, но давно забыла об этом. Как ни ругай советскую власть, а одного не отнимешь – защита материнства и детства поставлена на самый высокий уровень. Если ты не конченая алкоголичка и не религиозная фанатичка, то шанс умереть во время беременности у тебя ничтожно мал. Настолько мал, что женщины не принимают его всерьез. Но кому-то не везет, так бывает. Кто-то вытягивает этот единственный шанс из миллиона.

— Редчайший случай, – вздохнула Ирина, – редчайший, но не невозможный.

Гортензия Андреевна промолчала, но, когда они подошли уже к воротам садика, остановилась, взяла Ирину за локоть и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Ира, я, конечно, не медик, и подступающий ко мне маразм мог хитро замаскироваться под паранойю, но, ей-богу, мне кажется очень странной вся эта история.

— Почему?

— Потому что два редчайших случая в одной семье! – отрезала старушка. – Два! Вы много человек можете перечислить, кого посадили за иностранную публикацию? Хватит пальцев одной руки и еще останется. А смертей от токсикоза много вы знаете?

— Так я не акушер… И формально Тарнавский отбывал за антисоветскую агитацию и пропаганду, а пять лет назад за нее сажали прилично. Не так, чтобы всех подряд, как в тридцать седьмом, но пальцев вам бы точно не хватило.

— Хорошо, хорошо, Ирочка. Как говорится, есть ложь, есть наглая ложь и есть статистика. Отвергнем официальные данные, которых мы все равно не знаем, и опустимся на бытовой уровень и личный опыт. Были у вас в течение жизни знакомые, или знакомые знакомых, или даже знакомые знакомых знакомых, которые бы умерли во время беременности или были посажены за антисоветскую агитацию? Из самого-самого вашего дальнего круга можете назвать хоть один случай? Естественно, кроме Тарнавских.

Ирина задумалась:

— А вы знаете, Гортензия Андреевна, пожалуй, что и нет. Но это если не учитывать сталинское время, потому что такие знакомые у меня как раз есть.

— У всех есть. Но в семидесятые массовые репрессии давно прекратились, откуда вдруг всплеск?

«Оттуда, что людей стали распихивать по психушкам, а не по лагерям», – мысленно огрызнулась Ирина, а вслух ограничилась свежим наблюдением, что в жизни чего только не бывает.

— Согласна с вами, Ирочка. Как говорится в поговорке, и жук свистит, и бык летает. Взятая каждая по отдельности, судьба этих молодых людей вызывает только сочувствие пополам с удивлением, но когда знаешь, что они муж и жена, на душе явственно начинают скрести кошки.

С этими словами Гортензия Андреевна вошла в ворота садика.

* * *

За пять лет его отсутствия в больнице почти ничего не изменилось, и очень быстро Тимуру стало казаться, что он никогда и не покидал рабочего места. Отбытый срок превратился в какую-то петлю времени, будто он на сверхсветовой скорости облетел галактику и вернулся к исходной точке, а годы, проведенные в колонии, то ли приснились, то ли случились с кем-то другим.

На прежнем месте он находил прежнего себя, и мысли о Леле, в колонии потускневшие, истончившиеся, вновь обрели плоть. Тимур не знал родной больницы без Лели, точнее, без Ольги Григорьевны. Жена умерла раньше, чем он привык называть ее Лелей. Всегда она была здесь, в этих коридорах, деятельная, быстрая. Такая худая, что порой казалось, что навстречу несется пустая хирургическая роба, подхваченная ураганом.