Книга Дорога, которой нет, страница 28 – Мария Воронова

На какой-то затхлой помойке своей памяти Кунгуров откопал древнее слово «поделом» и бросил ей в лицо, как заплесневелую тряпку. Кира обиделась, но, поразмыслив немного, сообразила, что Славик считает, будто она подставила его. Наверняка куратор хорошенько его взгрел, что не доложил о курьерской деятельности своей подопечной, а главная, не высказанная, обида состояла в том, что Кунгуров тысячу раз просил ее провезти его магнитофонные записи и пристроить какому-нибудь ушлому продюсеру. Кира всегда отказывала. Она не знала продюсеров и не хотела нарушать советские законы, в том числе неписаные, даже ради мировой славы Кунгурова. А ради Тимура, значит, захотела… И неважно, чем это закончилось. Ради мировой славы Слава был готов рискнуть и был уверен, что с пленками бы не поймали. Он утверждал, что кагэбэшники еще не врубились, что музыка имеет на молодежь гораздо большее влияние, чем литература, и за этой отраслью культуры следят вполглаза. Кира тогда ответила: «Что ж, тебе виднее, это же ты сотрудничаешь с КГБ, а не я», – чем окончательно сожгла все мосты.

Тогда Кира осталась совсем одна, наедине со своей бедой. Родители были в США, друзья отвернулись, а бабушка была уже старенькая, поэтому ей ничего не рассказывали, чтобы не волновать. Трудное то было времечко…

— Ты расстроилась, Кикуля? – спросила мама.

— Как тебе сказать… Сама не пойму. Помнишь, в детстве я лежала в больнице Раухфуса?

— Конечно. Тебе гланды тогда удаляли. Ты уж прости, что меня не было рядом.

— Я не сержусь, мам, и речь вообще не об этом, – отмахнулась Кира, – хочу сказать, тогда она казалась мне огромным и таинственным дворцом… А недавно я работала с педиатрической бригадой, пациента привезла, смотрю, господи, больница как больница, ничего особенного. Красивая, добротная, но не тот гигантский замок людоеда, как я думала о ней всю жизнь. Пока маленький, вещи кажутся тебе огромными, а когда становишься подростком, то же самое происходит с чувствами: все у тебя великое, – любовь, мечты, разочарование. А когда повзрослеешь, обернешься назад – так все как у всех.

— Знаешь, Кирочка, если твоя любовь казалась тебе великой, то пусть такой будет и дальше, – мама потрепала ее по макушке, – не разрушай свою память рефлексией, в конце концов, что у нас остается, кроме воспоминаний…

Кира перехватила ее руку и прижала к щеке. На глаза навернулись едкие тяжелые слезы бесплодных сожалений.

— Ах, мама, ради чего я все разрушила… – прошептала она, – ради мечты о том, чего не бывает…

— Оно того стоило.

— Ты меня должна ненавидеть.

Мама быстро и коротко обняла ее за плечи:

— Да ну что ты, прекрати, глупости какие! Ты знаешь, Кирочка, вся эта пурга поначалу меня, конечно, расплющила, но зато заставила понять одну очень важную вещь. Если человек поступает не так, как тебе нравится, не так, как ты считаешь правильным, вовсе не обязательно, что он злобный идиот и порождение ада. Нет, скорее всего, он такой же человек, как и ты, просто жизнь давила на него иначе, чем на тебя. Ты ослеплен одним, он другим, у тебя жажда власти, у него инстинкт продолжения рода… Дело житейское, короче говоря. Ты имела право влюбляться и делать глупости, а что у нас за это так жестоко наказывают, так не ты в этом виновата.