Книга Утопающий во лжи 16, страница 31 – Лев Жуковский

Я даже мог слышать, как стучит кровь в висках спящих гнолов в соседних зданиях и не только это. Ведь за всем этим многоголосым, бесконечным шёпотом мира, мне всё чаще слышалось нечто иное. Нечто древнее. Нечто, чего я ещё не мог распознать, но что уже тянулось ко мне.

И я знал, рано или поздно эти вибрации сложатся в слова. И тогда мне предстоит решить: ответить или промолчать. Войти в эту тьму или отступить. Но это будет потом. А пока, пока в моём городе горел свет, гудели реакторы, производились доспехи, исцелялись раненые, искаженные радиацией и мутациями мои подданные. Пока тысячи гнолов произносили моё имя как молитву.

Ночь над лагерем стояла густая, словно чёрная смола, медленно стекающая с небес на иссохшую землю. Звёзды, далёкие, холодные, безразличные, едва пробивались сквозь завесу тяжелых облаков, что вечно висели над этим проклятым миром. И всё же в этой кромешной темноте, среди руин и теней, пробивался иной свет, мой свет. Свет моей души, моего Великого ядра, который рождался в недрах моего нынешнего вместилища, тела демонического Бога, словно второе сердце мироздания.

Себия постепенно исправлялась. Это слово «исправлялась» уже само по себе несло в себе тяжесть, подобную ржавой цепи на шее раба. Она поняла, наконец, своё место и своё предназначение, и теперь стремилась загладить прежние слабости рвением столь искренним, что даже я, склонен был смягчиться на ее счет и принимать это усердие благосклонно. Да и злость постепенно исчезала даже на задворках моих внешних сознаний. Не на саму Себию, но на ту опасную ситуацию, из-за которой я мог потерять и мою драгоценную помощницу и вообще всех. Ну и про ошибку с рунами призыва я тоже не забывал, казалось навсегда оставив зарубку в своей памяти.

Лапами же моих гнолов, она восстановила остатки старого храма. Камень за камнем, плита за плитой, работники моей верховной жрицы восстанавливали древнее величественное сооружение.

И когда первые своды его сомкнулись над полом, выложенным треснувшими плитами с полустёртыми символами забытых богов, Себия начала вести проповеди. Сама. Поначалу её голос, низкий, гортанный, что появился после ритуала перерождения, раздавался в пустых стенах, отражаясь от холодных камней, словно эхо из глубин преисподней. Она говорила о свете. О моём свете. О том, как этот свет пронзает тьму и связывает наши души воедино, давая им смысл и цель в мире, где всякий смысл давно был пожран временем и безумием. После, когда число прихожан стало слишком большим чтобы вести проповеди в одиночку и она назначила младших жриц и жрецов. Отбирала их сама, лично, заглядывая в их затуманенные глаза, прощупывая их ауры, ища в них тот самый отголосок преданности, без которого любое служение становилось пустотой.

Часть моих старших офицеров получила жреческие звания. Бывшие воины, чьи руки ещё помнили хруст вражеских костей и тяжесть рукоятей, теперь облачались поверх брони в плащи из алой ткани с серебряной вышивкой и учились говорить о свете тем же голосом, которым прежде отдавали приказы об убийствах. И это было прекрасно в своей жуткой целесообразности.

Самое любопытное, она опередила мой приказ на несколько дней. Я уже сложил в одном из своих сознаний концепцию культа, проработал его догматы, ритуалы, иерархию, но ещё не успел озвучить, ещё не передал велений, как Себия уже начала действовать, словно угадывая мои мысли по дрожанию воздуха, по биению невидимых нитей будущего, что связывали нас. Это было не подобострастие. Это было понимание, глубокое, почти инстинктивное, выросшее из преданности, выкованной в горниле страданий и бесчисленных смертей.