Книга Варяг I, страница 103 – Иван Ладыгин

— Нам сказали предупредить тебя… — прошипел кто-то прямо над ухом. — Больше не лезь не в свое дело… Не смотри по чужим сторонам… Не высовывайся, знахарь. А то в следующий раз перережем глотку по-тихому, и твои косточки собаки растащат.

В этот миг из чащи, с яростным, душераздирающим боевым рыком, вывалился Эйвинд. А с ним — с десяток моих парней, тех самых, чьи раны я зашивал, кому вправлял вывихи, с кем делил скудную похлебку у общего костра, с кем пахал мерзлую землю и таскал бревна.

— Отойдите от него! Нечисть лесная! — заревел Эйвинд, и его боевой топор со свистом рассек воздух, едва не задев одного из нападавших.

Завязалась короткая, жесткая, безмолвная и яростная драка. Мои злопыхатели, не желая быть узнанными и ввязываться в серьезный, шумный бой, не приняли вызова. Отступили на несколько шагов в тень, постояли мгновение, оценивая численность и ярость подошедших, и растворились в ночной чаще так же бесшумно и внезапно, как и появились, словно были порождением самого мрака.

Эйвинд, тяжело дыша, с окровавленной губой, поднял меня с земли и грубо отряхнул.

— Жив, Рюрик? Цел? Я же говорил, предупреждал, что это ловушка! Как чувствовал! Вот ты идиот! Надо было нас с собой брать! Мы бы их… мы бы их в лепешку расшибли!

Я сплюнул комок грязи и крови, чувствуя, как ноет все тело, как гудит голова от удара.

— Зато она… выжила. Это стоило того. Стоило!

Эйвинд лишь хрипло, беззлобно хмыкнул, смахнул с моего лица ком грязи и, подхватив под руку, почти поволок по тропе, к дому, к нашему хутору, бормоча под нос крепкие, сочные ругательства, перемешанные с искренней и грубоватой заботой.

Утро застало меня разбитым, будто по мне проехался груженый воз. Каждая мышца, каждый сустав ныли от побоев, лицо распухло, под глазом красовался солидный, цветущий фингал.

Я сидел на завалинке, пытаясь привести в порядок разрозненные обрывки вчерашнего кошмара, когда к хутору, поднимая тучи пыли, размеренной, уверенной рысью подъехал Сигурд. Всего с двумя верными, мрачными хускарлами.

Спешился легко, пластично, несмотря на возраст и мощное телосложение, оглядел мое помятое, уставшее, избитое лицо с преувеличенным, холодным, хищным любопытством, будто разглядывал тушу только что добытого зверя.

— До меня дошли слухи… — начал он, и его голос был гладким, как отполированный лед на поверхности зимнего озера, — На тебя напали? И где это было? Не у тебя же на пороге? Неужто бандиты с большой дороги осмелились сунуться так близко к моим владениям?

Я посмотрел ему прямо в глаза, играя в его же игру, которую начинал ненавидеть всеми фибрами души.

— На северной тропе, ярл. Возвращался от больной. Жена охотника с земель Ульрика. Гнойная рана. Запущенная. Чуть не умерла у меня на руках. Еле вытащил.

— Так, значит, ты не только мельницы строить да песни петь — мастак, но и людей Ульрика лечить вздумал? — его голос зазвенел скрытой, закаленной сталью. — Без моего ведома? Без моего позволения? Перешел границу моего соседа, самовольно, рискуя спровоцировать конфликт? В следующий раз, прежде чем играть в героя и рисковать миром на наших границах — СПРОСИ РАЗРЕШЕНИЯ. Я тут ярл, а не зритель для твоих благородных представлений. Понятно тебе?

Не дожидаясь ответа, не дав возможности что-либо возразить, объяснить добытые ценнейшие сведения о слабости Ульрика, он развернулся на каблуках, легко, почти воздушно вскочил на коня и уехал, оставив меня под тяжелым, унизительным, давящим грузом его «отеческой заботы». Ни намека на интерес к тому, что я узнал. Только четкое, ясное, неоспоримое указание на мое место. Демонстрация того, кто здесь хозяин, кто дергает за ниточки, кому принадлежит право решать, кому жить, а кому — нет.