Книга Сегун I, страница 117 – Иван Ладыгин

Неудивительно, что кульминация наступила через несколько минут…

Нобуро, отступая по мокрому краю камня, поскользнулся. На долю секунды его стопа потеряла идеальное сцепление, и центр тяжести дрогнул, сместившись в сторону на долю миллиметра. Для человеческого глаза это было ничто. А для Нейры — истинная находка.

Мое тело выполнило безупречный коварный финт. Пяткой я подцепил посох и с мощной вертушки отправил его в полет. Нобуро инстинктивно поставил блок перед лицом, отбив деревяшку в сторону, но я был уже рядом.

Следующий удар был неизбежен, как восход после ночи. Мое тело, используя инерцию вращения, развернулось и сокрушительно врезалось локтем прямо в грудь старика, чуть левее центра, туда, где под ребрами пряталось уставшее сердце.

Звук был ужасным. Будто внутри лопнула аорта.

Нобуро ахнул. Его глаза на миг выкатились от шока и невыразимой боли. Он отлетел на шаг, споткнулся, потерял равновесие и рухнул на одно колено. Правая рука впилась в грудь, в то место, где под темной, грубой тканью уже формировалась огромная, жгучая перевязь агонии. Кашель вырвался из его горла, а на побелевших губах выступила розовая, пузырящаяся пена.

Когда он поднял голову и посмотрел на меня сквозь пелену боли, в его глазах не было страха перед смертью. Не было гнева на ученика… Под морщинистыми веками светилась лишь бездонная скорбь за того парня, что сидел с ним у костра, слушал его мудрость и пил его чай. За того юношу, что только что танцевал с посохом в лунном свете. Скорбь о том, что его не хватило, чтобы защитить это паренька от демона, которого тот всё это время носил в себе.

— Прости… — прошептали его побелевшие губы. — Прости, дитя мое… Кажется, не могу…

А Нейра не остановилась. Ее логика была беспощадна и чиста. Угроза должна быть нейтрализована полностью. Мое тело шагнуло вперед. Нога, обутая в простую сандалию, занеслась для удара по голове, чтобы стереть эту переменную из уравнения.

Пятка выстрелила вперед и врезалась в челюсть старика. Он рухнул как подкошенный, повторяя свои неловкие извинения. Мне показалось, что он еще просил прощения у Саюри и у своего мальчика. Но Нейре было плевать на это. Она потянулась за тяжелым камнем, что лежал неподалеку. Мои руки подняли этот проклятый кусок речного гранита над головой.

Эта сука развела мои губы в кровожадной улыбке и перехватила управление над речевым аппаратом:

— Сдохни! Сдохни! Сдохни! — безумно завопил я и замахнулся для последнего удара.

Но в эту отчаянную секунду что-то, что чувствовало вкус дома у костра, что танцевало с ветром, что сжимало руку учителя в темноте, взорвалось во мне!!!

Абсолютная ярость отчаяния. Ярость, направленная не вовне, а на того, кто посмел превратить мои руки в орудие против единственного человека, ставшего мне родным в этом мире.

Воля вспыхнула, как последняя искра в абсолютной тьме космоса. Она была хрупкой и мимолетной, как крыло бабочки. Но она была МОЕЙ! На одно короткое мгновение я перехватил контроль только над правой кистью.

Рука дернулась к простому ножу с костяной рукоятью — тому самому, которым я час назад потрошил форель. Он все еще был приторочен к поясу. Левая рука, левая половина тела все еще были скованы ледяным параличом Нейры. Правая кисть хрустнула и сломалась в нескольких местах от невероятного напряжения. Поганая система сопротивлялась, но я сжал рукоять с силой последнего отчаянного «НЕТ!».