Книга Сегун I, страница 109 – Иван Ладыгин

В один из дней, когда утро было таким ясным, что высасывало глаза, я решил забить на всё.

Воздух был хрустальным, будто его только что выдули из стекла. Солнце поднималось из-за зубчатого гребня гор, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой, словно зажигало далекие алтари. В долине еще лежал ночной туман, белый и плотный, как парное молоко. Он медленно таял, обнажая черные стволы кедров, соломенные крыши и лоскутки уже убранных полей.

Мне всё надоело. Надоела Каэдэ, что так старательно меня избегала. Надоели тренировки, где каждый удар был просчитан, как ход в шахматах. Надоели патрули, где каждый шорох анализировался на угрозу. Надоел голос в голове, который не умолкал ни на секунду, как назойливая муха в жаркий день.

Мне хотелось простого человеческого покоя. Покоя, который не имеет цели. Который ценен сам по себе, как солнечный луч на полу, как вкус спелой ягоды на языке.

Поэтому я отправился на рыбалку. Да. Просто собрался пойти и ловить рыбу. Как обычный человек. Как крестьянин, который в свой единственный выходной берет удочку и уходит к реке, чтобы на время забыть о рисе, податях и войнах, о том, что «завтра» может не наступить.

Я собрал снасти с тщательностью монаха, готовящегося к чайной церемонии. Каждый предмет должен был быть на своем месте.

Быстренько смастерил себе удилище — простое, бамбуковое, длиной в два с половиной роста. Я очистил его от сучков, отполировал тростниковым листом до гладкости, чтобы он лежал в руке, как продолжение тела.

Конопляную леску одолжил у Митико. Она была прочной, гибкой и почти невидимой в воде, как мысль, которая еще не обрела слова. Также у старухи взял крючок. Не железный! Железо было дорогим: оно было предназначено для мечей, плугов и войны. Это была оленья кость, выточенная и отполированная до остроты бритвы. Грузилом стал плоский камушек, подобранный на берегу. Ну, а гусиное перо, воткнутое в пробку из высушенной тыквы, превратилось в поплавок. Он был ярко-белым, как первый снег, и должен был танцевать на воде, рассказывая мне тайны глубин.

С наживкой провозился дольше… Но в итоге я поймал несколько кузнечиков на лугу и поместил их в маленькую бамбуковую клетку, где они трепетали, постукивая лапками по прутьям, наивные и обреченные.

Также взял с собой плетеную корзину для улова. Она была выстлана влажным мхом, чтобы рыба дольше оставалась свежей. В нее же бросил острый нож, а сверху положил плащ на случай внезапного дождя или ветра.

Из еды — прихватил фляжку с водой и два рисовых колобка, завернутых в бамбуковые листья. Мой простой и сытный обед.

Я зашел к старосте Кэнсукэ. Он сидел на веранде своего дома, чинил разорванную сеть. Его пальцы ловко плели узлы, один за другим, восстанавливая порванную связь. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, в котором плавал одинокий чайный лист, как лодка на темном озере.

— Я иду к большому изгибу реки, ниже по течению, — сказал я. — На весь день. Если повезет, принесу рыбы.

Кэнсукэ поднял глаза. В них мелькнула привычная тень беспокойства.

— Один? Бандиты хоть и разбиты, но бродяги еще шастают по горам. Да и звери… Медведи готовятся к спячке — в это время они злые. Кабаньи стада сейчас особенно агрессивны — самцы дерутся за самок, не разбирая дороги.

— Я вооружен, — я похлопал по рукояти меча, торчащей из-за спины. — И я не собираюсь уходить далеко. Только к тому плоскому камню, где река делает поворот перед водопадом. Знакомое место.