Книга Сегун I, страница 104 – Иван Ладыгин

Я вздохнул и развел руками в непонятном жесте:

— Иногда мне кажется, что во мне живут два разных человека, — признался я, наблюдая, как наш с Каэдэ пар смешивается в холодном воздухе. — Первый смотрит на карту и видит дороги, замки и возможности. Он говорит на языке амбиций, и для него всё просто. — Я потянулся, чтобы поправить полено, и искры взметнулись к звездам. — А второй… второй смотрит на отражение луны в этой чашке. Он слышит, как трещит очаг, и находит в этом весь смысл. Он хочет только одного: чтобы его оставили в покое с этой тишиной. И я не знаю, кто из них настоящий. Более того… — я сжал кулаки, — я подозреваю, что настоящего выбора у меня и нет. Судьба всё определит за меня. Но та часть, что любит отражение луны, она так отчаянно хочет остаться! Найти себя вот здесь. В этом огне. В этой вечной беседе…

Каэдэ с сочувствием улыбнулась.

— Луна не выбирает, где ей отразиться, — сказала красавица. — Она просто светит. А отражается и в горном озере, и в луже крови, и в глазах человека. Вопрос не в том, где ты хочешь быть, Кин-сама. Вопрос в том, что ты несешь с собой. Можно принести свет в совет старейшин. А можно — тень войны в свою тихую хижину. Дерево, разрываемое между двумя склонами, в конце концов, не вырастет ни на одном. Оно просто треснет. Лучше уж пустить корни там, где почва хоть что-то помнит, кроме соли и железа…

Она медленно поднялась. Ее движение было настолько плавным, что казалось, она не встает, а просто становится легче, и воздух приподнимает ее. Шелк кимоно зашелестел прощальной мелодией.

Внутри все оборвалось. Этот хрупкий теплый пузырь, в котором существовали только мы, огонь и тихий разговор, наконец лопнул.

— Мне пора, — сказала она мягко. — Старую Митико нужно проводить до дома, а ночь уже глубока.

Я вскочил, чувствуя, как холодная пустота заполняет пространство, где только что было ее присутствие.

— Позвольте проводить вас, — выпалил я.

— Нет необходимости, — покачала головой Каэдэ. — Дорога короткая, а деревня спит. Мы дойдем. — Она повернулась к костру, наклонилась и осторожно потрясла плечо Митико. — Баасан. Пора в свою теплую постель.

Митико что-то пробормотала во сне, но открыла глаза, мгновенно протрезвев взглядом.

— А? Уже? Ох, и вправду, луна высоко… — Она с трудом поднялась, потерла поясницу. Потом посмотрела на меня, ее глаза блестели в темноте. — Спасибо за угощение, парень. И за огонек. Старой бабе редко выпадает такая роскошь — сидеть с умными да красивыми, слушать умные речи да есть такую пищу. Мне это запомнится.

Она поклонилась и взяла свой посох.

Каэдэ тоже склонила голову в прощальном поклоне. Он был совершенным, безупречным по форме, но в нем, в той легкой задержке, в том, как ее глаза на мгновение снова встретились с моими, было что-то большее, чем просто ритуал.

— Спасибо за чай, Кин Игараси. И за беседу.

Она сделала шаг назад, в темноту, и уже оттуда, из тени, сказала последнее:

— Я задержусь в Танимуре еще на неделю. Мне нужно собрать здесь кое-какие истории для новых песен. И… я обязательно зайду еще раз. Если, конечно, вы не против.

— Я буду ждать, — вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать слова.

Еще одна улыбка мелькнула в лунном свете. Потом они развернулись и пошли по тропинке, ведущей вглубь деревни. Митико, опираясь на посох, что-то говорила, ее скрипучий голос постепенно растворялся в ночи. Каэдэ шла рядом, прямая и безмолвная, как темная свеча.