Книга Трупы Большого театра, страница 81 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Степанов заметил, что клакеры особенно усердствуют, когда появляется Молочкова, остальным исполнителям доставалось куда меньше хлопков и криков «браво!». Амалия и Овчинников сидели прямые, напряженные, будто аршин проглотили. Степанов вдруг подумал, что и эта пара совсем не разбирается в классической музыке. Кажется, реакция собравшихся в ложе интересовала Овчинникова и его подругу куда больше, чем спектакль.

Во время третьего действия в правительственную ложу вошли Царедворский и новый директор Смирнов. Степанов припомнил, что в вечер покушения на Томскую директор тоже вошел в ложу. Да, да, кажется, так и было. Только тогда директором был Скромный.

Величаева запела. И внезапно Степанов резко вздрогнул. Ближе к заднику стояла женщина в костюме Снегурочки, таком же, как у Величаевой. Он не понял, что такого странного в ее лице. Кажется, оно было закрыто маской. Или нет? Ее глаза лихорадочно окидывали зал. На кого же она смотрела? На Степанова? На Овчинникова? В ложу? Но вот она, кажется, нашла взглядом того, кого так старательно искала, и теперь не сводила с него глаз.

Степанов невольно обернулся. Он хотел увидеть человека, который стал объектом пристального внимания второй Снегурочки. Но и саму ее нельзя было упускать из виду. Степанов полагал, что заметит в зале Грубера, Книгина или Юпитера, но их не было. Значит, вторая Снегурочка искала взглядом не кого-то из них. Но надо было внимательно следить за ней. Вот она чуть выдвинулась вперед. Она хочет, чтобы ее заметили? Артисты пели спиной к ней, публика сосредоточилась на солистах. Кто же мог разглядывать задник? Только такой профан в оперном искусстве, как Степанов. Чего же эта ряженая добивалась?

Приближался финал спектакля. Снегурочка должна была войти в костер и раствориться в искусственном пламени. Музыка была прекрасна. Она, казалось, пела о людской несправедливости, о несовершенстве мира. Зал замер. Величаева приближалась к костру. Степанов не сводил глаз со второй Снегурочки, которая сверлила Величаеву ненавидящим взглядом. Вдруг он заметил, что и Сафьянов уставился на «привидение». Степанов встал и, пригнувшись, направился к выходу. Овчинников и Амалия посмотрели на него с недоумением и тут вдруг тоже заметили вторую Снегурочку. Если она хотела, чтобы ее увидели именно те зрители, которые прямо или косвенно были связаны со всеми несчастьями и переменами, обрушившимися на Большой театр, то ей это удалось. Теперь вторую Снегурочку видели уже многие, но никто не мог понять, что сие явление может означать.

В дверях Степанов налетел на администраторшу.

— Где ход под сцену? — зашипел он.

— Да зачем вам?

Следователь показал ей свое удостоверение. Администраторша побежала с ним к ведущему спектакля. Они поднялись в бельэтаж, где находилась радиорубка. Перед пультом сидели хмурые бородачи. Одному из них ведущий приказал проводить следователя.

Музыка еще звучала. «Еще успею», — лихорадочно думал Степанов. В коридоре толпились охранники Сафьянова. Шеф послал их отыскать вторую Снегурочку, но, похоже, они не знали, что делать, и потому охотно присоединились к Степанову. Шествие замыкали любопытные администраторши.

Открылась крохотная дверца в полу. Помещение под сценой было очень низким, здесь трудно было выпрямиться. Степанов сильно пригнулся, чтобы не удариться головой. На проводе гирляндой болтались лампочки. Световой тоннель вел прямиком к костру, бросавшему вниз, на пол, неровное светлое пятно.