Книга Знахарь 7, страница 30 – Павел Шимуро

Горт записал, потом поднял голову.

— Мне остаться?

— Нет, иди спать. Завтра день сбора мха.

Он кивнул, убрал черепок на полку, аккуратно закрыл уголёк в коробочку и вышел. Дверь мастерской тихо закрылась за ним.

Я остался один. Лис спал у дальней стены, дыхание ровное, лицо расслабленное. Кристалл на подоконнике горел бледно-голубым, освещая мастерскую мягким, неподвижным светом.

Мне нужно потренироваться.

…

За мастерской, в закутке между стеной и штабелем дров, я разложил два камня и обрубок бревна. Третья сессия за день. Утром температура держалась на отметке в пятьдесят градусов, причем стабильно. Днём был второй подход — пятьдесят пять. Вечером все шестьдесят.

Перчатки сняты. Серебряная сеть на ладонях горела ровным бордовым, ярче, чем утром. За день нити продвинулись ещё на сантиметр к локтям, и теперь покрывали почти всё предплечье до середины. Я привыкал к этому зрелищу, как привыкаешь к шраму после операции: сначала смотришь с удивлением, потом с досадой, потом перестаёшь замечать.

Левая ладонь на камень.

Камень нагрелся. Привычный ток субстанции через серебряные капилляры, привычное сопротивление материала, привычная обратная связь через рубцовый узел. Удержание стабильное — пять секунд на пятидесяти градусах без рассеивания.

Пятьдесят пять. Нити в ладони загудели тише, плотнее. Контроль есть.

Шестьдесят.

Я прошёл порог медленно, по градусу, как хирург поднимает мощность коагулятора: полшага, пауза, проверка, следующий полшага. На пятидесяти восьми серебряные нити задрожали, но удержались. На пятидесяти девяти вибрация усилилась, и я скомпенсировал, сузив площадь контакта с полутора квадратных сантиметров до одного.

Шестьдесят.

Камень под ладонью раскалился, и я чувствовал жар через серебряные нити как пульс, бьющий в кончиках пальцев. Две секунды. Три. Фокус держался. Площадь не расплывалась. Обратного импульса нет.

Четыре секунды. Пять. Шесть.

На седьмой секунде появилось жжение. Указательный палец, тонкая прожилка второго порядка. Она тускнела на секунду и наливалась цветом обратно.

Я убрал руку. Камень дымился. Тёмное пятно в месте контакта, по краям тонкая радиальная трещина.

Побег явно ускорял регенерацию. Серебряные нити, которые перегревались при тренировке и тускнели на секунды, восстанавливались быстрее, потому что мастерская стояла в зоне обогащения. Утром микро-ожог среднего пальца заживал четыре минуты, вечером меньше минуты — разница, которая позволяла тренироваться чаще и жёстче, не опасаясь необратимого повреждения.

Побег ускорял не только варку — он ускорял меня.

Я сел на чурбак и прислонился спиной к стене мастерской. Ночной воздух пах сыростью и мхом — привычная смесь, к которой за месяцы я притерпелся настолько, что перестал её замечать. Кристаллы на ближайших стволах горели тускло, и тени ложились длинными полосами на утоптанную землю.

Коснулся земли левой ладонью — привычный жест, ставший за последние дни рефлексом.

Серебряное касание включилось мгновенно.

Всё штатно. Всё знакомо.

Я собирался убрать руку, когда на самой границе восприятия появилось что-то новое.

Очень далеко, за пределами обычного радиуса, за пределами того, что я мог чувствовать через землю. Как будто в переполненной больнице, посреди гула приборов и голосов, кто-то в дальнем конце коридора тихо постучал по стене. Ты не должен был это услышать, но услышал.