Книга Знахарь 3, страница 28 – Павел Шимуро

Ладони легли на корни и пошёл контакт.

Поток хлынул знакомым маршрутом. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился, набирая обороты, и расширенные каналы пропустили его без запинки. Плечи не скрипели, не зажимались. Поток шёл ровно, как вода по трубе, которую наконец прочистили.

Я дышал. Считал. Минута. Две. Тело привыкало, напряжение спадало, и на третьей минуте контур работал сам, без усилия, фоном, как сердцебиение.

Утром, когда доил пиявок, мне пришла идея.

Кровь в теле не течёт равномерно — артерии сужаются и расширяются, перераспределяя поток: к ногам при беге, к мозгу при мышлении, к желудку после еды. Тело — не насос с одной скоростью — это система клапанов, где каждый орган получает столько, сколько ему нужно, и не каплей больше.

А если поток культивации работает так же?

Я сосредоточился на правой руке. Мысленно приглушил левый канал в плече — не закрыл, а сузил, как если бы пережал шланг пальцами. Правый, наоборот, раскрыл шире.

Тридцать секунд и ничего. Поток инертен, ему проще течь по обоим каналам одинаково. Путь наименьшего сопротивления.

Сороковая секунда. Правая ладонь покалывала сильнее левой — чуть-чуть, на границе ощущений.

Пятидесятая. Покалывание перешло в тепло. Отчётливое, локальное, сосредоточенное в пальцах и запястье правой руки.

Шестидесятая. Жар. Правая ладонь горела, и я ощущал пульсацию потока в каждом пальце, в каждой фаланге. Вены на предплечье набухли, проступили рельефом.

Я оторвал руки от корня.

Контур замкнулся на теле. Левая рука остыла мгновенно, потеряв подпитку. Правая рука пылала. Красноватый оттенок проступил от запястья до локтя, тот же, что я заметил позавчера после импульсной техники, но ярче, гуще. Вены стояли тёмными шнурами, и в вечерних сумерках, в отблеске кристалла из окна, их цвет не был синим — бурый и тёплый.

Асимметрия. Я направил поток в одну руку.

Автономность рухнула. Вместо трёх сорока при равномерном потоке — сорок, пятьдесят, шестьдесят секунд. На семидесятой поток дрогнул и начал рассеиваться. Энергия расходовалась быстрее, как вода через суженное сопло — мощнее на выходе, но короче по времени.

Хватит ли минуты?

Я прижал горячую правую ладонь к собственной груди. Левую положил сверху, как некий стабилизатор, чтобы тело не качнуло и закрыл глаза.

Поток ударил в грудную стенку, прошёл сквозь рёбра и мышцы, и я почувствовал сердце, а точнее, его структуру.

Четыре камеры, разделённые перегородками из плотной, жилистой ткани. Два клапана — митральный слева, трёхстворчатый справа — открывались и закрывались с мягким щелчком, как крошечные дверцы. Створки тонкие, подвижные, чуть утолщённые по краям. Мышечная стенка левого желудочка — толстая, мощная, гипертрофированная. Сердце этого тела всю жизнь работало с перегрузкой, компенсируя что-то, и нарастило мышцу, как штангист наращивает бицепс.

Кровоток через аорту ровный, ламинарный, быстрый. Но вот здесь, на задней стенке левого желудочка, ближе к верхушке…

Рубец.

Я почувствовал его как зону плотности, отличную от окружающей ткани. Здоровый миокард эластичный, живой, он сокращался волной. Рубец жёсткий, неподатливый, мёртвый. Фиброзная ткань, заменившая рабочие мышечные волокна. Размером с ноготь мизинца, не больше. Но расположен был в самом неудобном месте — там, где стенка желудочка должна сокращаться сильнее всего, выталкивая кровь в аорту.