Книга Знахарь 3, страница 106 – Павел Шимуро

На сороковой секунде оторвал левую ладонь от земли.

Поток не оборвался.

Водоворот в сплетении продолжал крутиться — медленнее, слабее, но крутился. Энергия, накопленная за сорок секунд контакта, циркулировала по замкнутому контуру: сплетение — грудь — руки — сплетение. Без внешней подпитки, на собственных ресурсах тела.

Я считал секунды.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Тридцать. Поток ослаб, но не прервался. Рубец на сердце пульсировал тёплой болью, и по её краям я ощущал нечто, чему не мог дать точного определения: покалывание, как от затёкшей конечности, когда кровь начинает возвращаться в онемевшие ткани. Пограничные клетки реагировали на поток, и каждый сеанс культивации оживлял их чуть больше, расширяя зону живой ткани на микроны.

Сорок секунд. Пятьдесят.

Минута.

Полторы.

Две.

Поток начал рваться, как нитка, которую тянут слишком сильно. Я мягко опустил ладонь на землю, замкнул контур, и внешняя подпитка хлынула в каналы, как вода в пересохший арык. Тело выпило её жадно, и водоворот набрал прежнюю силу за три секунды.

Две минуты сорок секунд автономной циркуляции. Прошлый рекорд был в две тридцать пять. Прирост пять секунд за двое суток, и при этом нагрузка на каналы выше из-за ассиметричного распределения.

Я продолжал сидеть, подключённый к земле, и позволял потоку течь свободно, восстанавливая то, что потратил за день. Витальное зрение, экстракция гирудина, эмоциональные всплески — всё это сжигало ресурсы, и тело просило о возмещении, как просит уставший мускул об отдыхе.

На двенадцатой минуте почувствовал жар в центре груди. Рубец на сердце отозвался последним всплеском покалывания и затих, словно мышца, которая наконец расслабилась после судороги.

На пятнадцатой минуте я разомкнул контур и открыл глаза.

Звёзды, мелкие и тусклые, видимые сквозь разрывы в кронах. Запах дыма, земли, сырого дерева. Стрёкот сверчков стих, и в наступившей тишине я услышал звук, который заставил меня замереть: кашель из-за южной стены — мокрый, захлёбывающийся, долгий, как будто человек пытался выплюнуть собственные лёгкие.

Я сидел и слушал, и не шевелился, потому что вставать было не к кому: ивовую кору для обезболивания передал через Дагона час назад, и больше ничего в моём арсенале не было. Старик умирал, и единственное, что я мог для него сделать — не мешать.

Кашель стих. Потом вернулся тише, слабее. Потом снова стих.

Тишина длилась минуту. Две. На третьей я услышал голос Лайны — тихий, без слёз, и она говорила что-то, чего я не разобрал, но по интонации понял: не просьба и не плач, а прощание. Спокойное, как слова, которые давно были подготовлены и ждали своего часа.

Я встал. Колени хрустнули, поясница отозвалась тупой болью, и я постоял секунду, пока тело вспомнило, что такое вертикаль. Культивация работала, и каждый сеанс отвоёвывал у фиброзного рубца ещё немного пространства для живой ткани.

Прогресс к первому Кругу Крови: девятнадцать процентов, если я правильно интерпретировал ощущения. Плюс два за сутки, на фоне стресса, истощения и восемнадцатичасового рабочего дня. Тело училось быстрее, когда ему не оставляли выбора.

Я не пошёл спать, а вернулся в дом и сел за стол. Достал чистый черепок и палочку.

На черепке написал: «Пациенты. Статус. Протокол».