Книга Знахарь 2, страница 51 – Павел Шимуро

На полпути остановился отдышаться. Горт замер на корне выше, держась одной рукой.

— Наро тоже так делал, — сказал он. — Последний год. Сядет посреди тропы и дышит. Батька говорил, старость, а Наро отвечал: «Не старость, дурень, а мотор барахлит».

Мотор барахлит — точное определение. Вот только откуда в этом мире появилось такое слово, как мотор?

— Он часто сюда ходил?

— Каждый день, последнее время. Раньше реже — раз в три дня или около того. А потом как будто привязали его к этим камням.

Я кивнул и полез дальше. Каждый рывок вверх отдавался тупой болью за грудиной, но темнота больше не накатывала. Эпизод прошёл.

Выбрались. Тропа за оврагом была ровнее, шире. Свет изменился: через трещины в потолке пробивались полосы белёсого сияния, непохожего на привычное золотистое мерцание кристаллов — холодный свет, рассеянный.

— Вон, — Горт указал вперёд. — Белые Камни. Видите?

Я видел. Между стволами деревьев проступала светлая полоса — не земля, не кора, а что-то другое — известняк. Выход скальной породы на поверхность.

Мы шли ещё минут десять. Горт молчал, и это молчание было громче любой болтовни.

Белые Камни оказались не тем, что я ожидал.

Не романтическая полянка с цветами и мягким мхом. Выход известняковой скалы на поверхность: плоская площадка метров десять на двенадцать, окружённая невысокими скальными выступами. Потолок из ветвей здесь опускался ниже, чем в остальном Подлеске, и кристаллы висели совсем близко. Свет от них падал иначе — не золотой, а голубовато-белый, холодный, как свет операционной лампы.

Первое, что я заметил, так это порядок.

Камни вокруг площадки не были природными выходами — кто-то их сдвинул, уложил, выстроил невысокие бортики. В щелях между ними темнела старая органика — перегнившая, почти чёрная. Грунт внутри бортиков отличался от окружающего: более рыхлый, более тёмный.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность 3.2 %. Деградация при отсутствии ухода. Следы обогащения органикой (6+ месяцев назад)]

Наро насыпал сюда компост. Может, перегной, или что-то из кладбищенской земли. «Бурое питание», как он писал.

— Вот они, — Горт указал на центр площадки. — Те самые цветки. Ну, были.

Шесть кустов, пять из них — сухие остовы. Серые стебли, ломкие, рассыпающиеся при касании. Я подошёл к ближайшему, присел на корточки. Сломал стебель — он хрустнул, как старый сухарь. Понюхал сердцевину — горечь и пыль, никакого сладковатого оттенка.

Мёртвый.

Второй куст, третий, четвёртый, пятый — один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

— Все засохли?

— Почти.

Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.

Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие — гнутся, а не ломаются.

[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]

Я провёл пальцем по листу — шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько-сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.