Книга Знахарь 2, страница 46 – Павел Шимуро

— Как?

Алли прикрыла глаза. Лоб собрался в складки. Она вспоминала не слово, а ощущение, запах, который нужно вытянуть из тридцатилетней давности.

— Горько, но сладко-горько — как мёд, который скис. И ещё… ну, чуток так, белым. Не знаю, как объяснить. Вот бывает, цветок нюхаешь и чувствуешь, белый он — не по цвету, а по запаху.

Она открыла глаза и посмотрела на мои руки, замершие на коленях.

— Я раз спросила, чего носишь. Он показал горсть сухих цветков — белые, мелкие, как кисточки. Я таких не видала ни в лесу, ни на огороде, ни у караванщиков. Хрупкие, между пальцев крошатся.

Тысячелистник. Белые кисточки. Горько-сладкий запах. Пластина номер девять. Пластина номер двадцать. «Капризный, как ребёнок. Но ежели расцветёт…»

— Где они росли?

— Далеко ли не скажу, не водил меня. За стеной, к востоку, мимо пня. Дальше. — Она замолчала на секунду, подбирая слова. Глаза полузакрытые, голос начал плыть — ей ещё трудно говорить долго. — Один раз сказал… Давно, лет десять назад. Бран болел — жар третий день, а Наро отвар варил и между делом… Сказал: «Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал». Клара — жена его, давно померла. Ещё до меня.

«Без этого цветка я бы давно рядом с Кларой лежал».

Наро лечил себя Тысячелистником. Не эксперимент, не любопытство старого травника — личная необходимость. Цветок был его «настоем укрепления» — тем, что держало больное тело на ногах. Год за годом, доза за дозой.

Когда цветок кончился или когда Мор ударил быстрее, чем лекарство, Наро лёг. Горшок на полу, расколотый. Половина жижи на досках — не успел допить.

— Куда именно он ходил? — я наклонился вперёд. — Направление, ориентиры — всё, что помнишь.

Алли уже плыла, глаза закрывались — силы кончались, как вода в треснувшей фляге.

— На восток… мимо пня… дальше. Где камни белые. Горт знает… ребятишки туда бегали, Наро их оттуда палкой гонял…

Голос истаял. Она уснула мгновенно, как засыпают тяжелобольные, без перехода от бодрствования ко сну. Просто закрыла глаза, и дыхание выровнялось.

Я встал, поправил одеяло и повернулся к Брану.

Он стоял у стены, руки вдоль тела. Смотрел на жену, потом на меня. Заговорил тихо, чтобы не разбудить:

— Белые камни? Знаю где. За оврагом, полчаса ходу на восток. Там скалы выходят, известняк такой светлый. Наро туда таскался, да. Я Горта раза три за уши оттаскивал — ребятня любит по камням лазить, а Наро их шугал, будто золото прячет.

— Тропа есть?

— Звериная. Узкая, через овраг по корням. Для тебя подойдёт, для телеги нет.

Полчаса на восток. За пнём, мимо оврага, к выходам белого известняка. Место, где Наро выращивал цветок, который держал его живым.

— Завтра схожу, — сказал я.

Бран кивнул без вопросов, без уточнений — человек, который привык, что лекарь знает, зачем ходит.

На крыльце ждал Горт. Сидел на ступеньке, болтая ногами.

— Мамка уснула?

— Уснула. Не буди.

— Я и не собирался. Она когда просыпается не вовремя, ругается, что стены ходуном.

Он вскочил, отряхнул штаны. Рубаха на нём была свежая, влажная по швам — стирал утром. Уши подозрительно розовые.

— Помылся?

Горт покраснел.

— Ну вы ж велели. И мамка… — он дёрнул плечом. — Пошли в сад?

— Пошли. Но сначала на Восточную делянку.

Мальчишка просиял.

— К Солнечнику? Сажать будем?

— Будем.